Он летел, пока единственным, что осталось, не стала тишина. Он спрятался, свернувшись в узкой расщелине среди обвалившихся камней, испуганно крича о помощи на своём языке, надеясь, что кто-нибудь найдёт его, но никто так и не нашёл.

Люди назвали это победой. Их смех эхом отражался от обугленных скал, пока они вырезали оружие и доспехи из их чешуи. Они праздновали, развешивая кости на каминных полках как трофеи.

Он выжил, но едва.

Годами он не говорил, не плакал, не показывал своего пламени. Но когда мир забыл язык драконов, он — нет.

Время превратило для людей резню драконов в истории. Но его? Оно закалило его. Он вырос именно в то, чем люди считали его род. В то, за что они перебили драконов: в дикого зверя. Последнего в своём роде, у которого не осталось ничего, кроме огня и ярости в сердце.

Он не мог оплакивать утраченное, поэтому вместо этого поклялся, что больше никогда не потеряет.

И он начал копить.

В пещере, высеченной глубоко в самой высокой, зазубренной горе, его сокровища становились всё обширнее и разрозненнее. Золотые монеты. Кубки, инкрустированные драгоценными камнями. Жемчуг и ракушки. Бессмысленные безделушки. Треснувшие инструменты. Детские куклы. Украшения.

Он не знал, почему хранит эти вещи, только знал: стоило ему что-то найти, он уже не мог это отпустить. Не мог выбросить. Это было его.

Люди отняли у него всё, и потому он отнимал у них. Дело было не в накоплении жалкого человеческого богатства — такие ничтожные вещи были ему ни к чему.

Потерять что-то значило быть слабым, а он не мог позволить себе быть слабым.

Последний дракон прожил в одиночестве почти столетие.

Он не улетал далеко от своей пещеры. Охотился только при необходимости. Лишь скользил по небу под покровом густых облаков.

Иногда, когда его охватывал гнев, он поздно ночью пролетал над человеческими деревнями, сощурив глаза, наблюдая, как они жмутся к своим кострам, потому что боятся темноты.

Но темнотой был он.

И всё же он оставлял их в покое, хотя порой это давалось тяжело.

Он не говорил на человеческом языке и плохо его понимал. Но понимал достаточно, чтобы знать, кто они такие.

Они убивали не только драконов, но и друг друга. Он видел, как они сжигали собственные деревни в междоусобной войне. Он видел, как мужчины вешали воров на площади. Он видел, как матери бросали своих младенцев за то, что те родились с несовершенной кожей.

Люди убивали ради земли. Убивали ради власти. Убивали из суеверия. Убивали ради забавы.

И всё равно они называли драконов чудовищами.

Последний дракон больше не ревел. Вместо этого он рычал. Этот звук отзывался глубоко в его груди, когда ярость разрасталась, но слышать его было некому. Не осталось никого, кто мог бы понять боль и агонию, что жили в нём.

Не осталось никого, кому было бы хоть какое-то дело.

Спустя многие годы его одиночества, на рубеже столетия, когда люди праздновали очередной оборот вокруг солнца, он лежал, свернувшись клубком в самом дальнем углу своей сокровищницы, обвив огромным хвостом сломанную арфу, и случайные монеты звенели, задевая его затвердевшую чешую.

Он думал об огне. Не о том, что жёг внутри, и не о том, что подступал к горлу.

Его мысли были о другом пламени — тихом и тёплом, созданном не разрушать, а дарить тепло. Он вспоминал время, когда и сам был юным детёнышем и спал кучей с остальными, как котята. Их хвосты и крылья переплетались, и они ворковали и мурчали от уюта, который это приносил.

Он помнил, что слышал, как его мать напевала древние песни на драконьем языке, переворачивая яйца в общем гнезде.

Драконы не были созданы для одиночества. Они жили большими прайдами, состоявшими из десятков семей. У него были братья и сёстры, не только от его собственной матери, но и от других тоже.

Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал тепло другого тела рядом со своим. Он почти забыл, каково это, потому что от того тепла не осталось ничего, ни единой искры.

Теперь его тепло было предназначено только для разрушения. Уничтожая чудовищ, люди сделали его именно тем, кого боялись.

Он уже не был молод, но и стар не был. Его тело было сильным, пламя — жарким, инстинкты — острыми. И всё же за все эти годы одиночества он превратился во что-то неузнаваемое даже для самого себя.

Бывали ночи, когда он просыпался с рычанием после снов о пламени, растерянный и напуганный тишиной в своей пещере. Он поднимался, крался и голодал.

Не по еде, а по звуку. По жизни.

Её не было. Только камень. Только сокровища.

И ярость.

Всегда ярость.

ЗНочные звёзды кроваво светились над хребтом, когда он спустился в лес.

Взмахи его крыльев разгоняли ветер. От них вниз сыпались сосновые иглы. Птицы разлетались, олени убегали. Казалось, даже горы замерли и притихли.

Он не охотился два дня. Не охотился на добычу — это было ежедневно. Охота за вещами. Ему снова настало время отнять у людей, как они отняли у него.