Ночь. Его кожа под моими пальцами. Его голос у самого уха. «Галчонок…»

И теперь… Я медленно поднимаю на врача глаза.

— То есть… я беременна?

— Именно это я и говорю последние две минуты.

Я сижу. Не двигаюсь.

Беременна. От Марата Кафарова. От мужчины, который несколько месяцев назад вышвырнул меня из своей жизни. Растоптал даже не сомневаясь. Катком переехал.

— Вы уверены? — шепчу.

— Абсолютно. Хотите — сдадим ХГЧ для подтверждения, но клиническая картина очевидна.

Я кладу ладонь на живот. Рефлекторно.

Там пока ничего не видно. Ничего не ощущается. Но внутри уже кто-то есть.

Мой.

Наш.

Нет. Только мой.

Из кабинета я выхожу в состоянии, которое сложно назвать шоком. Это что-то вязкое. Тягучее. Как будто меня залили изнутри густым сиропом, и все движения теперь через сопротивление.

Коридор длинный, пахнет антисептиком и чем-то варённым из больничной столовой. Люди проходят мимо, кто-то смеётся, кто-то ругается в телефон. Мир живёт. А у меня — пауза.

Добредаю до пустой лавки у окна и буквально падаю на неё. Не сажусь — падаю. Спина ударяется о холодную стену.

В голове гул. Настоящий адский котёл, в котором кипят, сталкиваются, взрываются мысли.

Беременна.

Я беременна.

Сердце начинает колотиться так, будто решило сбежать из этого тела. Как будто орёт: «Всё, хватит, я дальше в этом цирке не участвую!»

Я делаю глубокий вдох. Воздух входит.

А вот выдох — не получается.

Грудная клетка будто зажата в тисках. Я сжимаю пальцами бумаги — заключение, рекомендации, анализы. Листы мнутся, хрустят. Глаза слезятся, потому что я не моргаю.

Беременна.

Я повторяю это про себя.

Снова.

И ещё.

И странное дело — чем чаще произношу это слово про себя, тем меньше оно пугает. Оно перестаёт быть громким, истеричным. Становится… фактом.

Беременна.

— Ярина! Вот ты где! — знакомый голос врывается в мой кокон. — Я по всей больнице, как ненормальная ношусь! Ну что? Выписали тебе что-то?

Маринка плюхается рядом так резко, что лавка скрипит. Она запыхавшаяся, волосы растрёпаны.

Я медленно перевожу на неё взгляд. Киваю.

— Выписали, — хрипло отвечаю.

— Ну? Что? Желудок? Гормоны? Я же говорила, это всё на нервной почве!

Я смотрю на неё несколько секунд. Просто смотрю.

— Витамины, — произношу спокойно. — Для беременных.

Маринка зависает.

— Для… кого?

— Для меня, — пожимаю плечами. — Я, оказывается, отлично переношу стресс. Организм решил, что идеальный момент для размножения.

Тишина. Лицо подруги меняется. Медленно. От непонимания — к шоку. От шока — к осознанию.

— Ты… — она сглатывает. — Ты сейчас серьёзно?

Я киваю. В этот раз без иронии.

— Десять недель.

Маринка шумно выдыхает.

— Десять… — она резко поворачивается ко мне. — Десять недель назад — это же…

— Да, — перебиваю я.

Маринка хватает меня за плечи.

— Ты как?

Хороший вопрос. Я смотрю вперёд. На окно. На людей, которые идут по двору больницы. На голубей.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Сначала казалось, что сейчас меня разорвёт. А теперь… как будто внутри что-то встало на место.

Маринка моргает.

— Ты… рада?

Я опускаю взгляд на свой живот. Там пока ничего не видно. Ничего не ощущается. Но я знаю.

— Я… — делаю вдох. На этот раз получается выдохнуть.

— Он знает? — осторожно спрашивает Маринка.

Я резко поднимаю на неё глаза. Внутри всё сжимается от дикого страха.

— Нет. И никогда не узнает.

Маринка прищуривается.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — я выпрямляюсь. Сердце всё ещё бьётся быстро, но уже не панически.

Марат Кафаров лишил себя этой привилегии в тот момент, когда подписал развод.

Когда положил трубку. Когда развернулся и ушёл не обернувшись.

Он тогда очень чётко дал мне понять: в его жизни есть один приоритет. Один-единственный. Карьера. Власть. Контроль. Всё остальное — расходный материал.

— Абсолютно, — повторяю я уже тише, но твёрже.

Маринка смотрит на меня так, будто пытается понять — я сейчас в шоке или впервые за долгое время действительно что-то решила.

— Я буду воспитывать своего ребёнка, — добавляю. — Своего. О котором он никогда не узнает.

Сердце болезненно сжимается, когда я даже мысленно произношу его имя.

Марат.

Господи.

Как бы я ни старалась держаться перед Маринкой, как бы ни делала вид, что у меня всё под контролем, ночами всё равно срывает крышу.

Особенно когда мне снится та самая встреча.

СИЗО.

Стекло.

Его взгляд.

Холодный. Отстранённый. Будто я уже тогда была не частью его жизни, а просто неприятной обязанностью, которую нужно корректно закрыть.

«У нас не получилось, галчонок».

Каждый раз, когда я вспоминаю это, внутри будто кто-то медленно проворачивает нож.

Не получилось.