Я сдерживаю самодовольную ухмылку. Никто никогда не говорил и слова плохого о Джеремайе, когда мы были вместе. Его окружали подхалимы, которые надеялись, что частичка его славы перепадет и им. Они делали и говорили все, что нужно, чтобы остаться в его кругу. Мне казалось, что я сумасшедшая, потому что была единственной в его окружении, кто смог его возненавидеть.

В повисшей между нами тишине я намазываю блинчики маслом. Если не считать того случая, когда “Дьяволы” заставили меня пообедать с ними в кафетерии, я не могу вспомнить, когда в последний раз ела с кем-то. Даже когда мы с Джеремайей были еще вместе, он обычно ел перед телевизором или с друзьями.

Нокс наблюдает с блеском в глазах, как я разрезаю стопку. Едва первый воздушный, сладкий кусочек касается моего языка, как он спрашивает:

— Ну как тебе?

— Вкусно. — Честно говоря, это самые вкусные блинчики, которые я когда-либо пробовала, но если я признаюсь в этом, он может воспринять это как зеленый свет для дальнейших проникновений в мою квартиру.

— Здорово! — Он кладет кусочек в рот.

Что с этим парнем? Я никогда не встречала таких, как он. Таких непринужденных, таких расслабленных, таких... счастливых. Я разрываюсь между тем, чтобы найти это милым или раздражающим.

Он великолепен, атлетичен, популярен. Некоторым людям действительно достается все, а остальные довольствуются крохами.

— У тебя когда-нибудь бывает плохой день?

Он издает короткий удивленный смешок.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Ты выглядишь слишком счастливым. — Я отрезаю еще кусочек от своей блинной стопки. — Дай угадаю: твои родители все еще счастливы в браке, ты провел свое детство, резвясь на цветочных полях с кучей друзей, вырос в достатке, считая нормальным иметь огромный дом и три спортивных машины, и у тебя никогда не было врагов. Ты путешествовал по миру с большой семьей на каникулах, у тебя были милые, симпатичные подружки на протяжении всей старшей школы, ты получал хорошие оценки и занимался спортом. Ты привлекательный, так что тебе повезло и в этом. Люди будут к тебе добрее и будут относиться снисходительнее, чем к тем, кто не является привлекательным в общепринятом смысле. Жизнь была добра к тебе, так с чего бы тебе быть несчастным?

Между нами воцаряется тишина. На этот раз Ноксу нечего сказать. Но он все еще улыбается. Улыбка стала меньше, но она есть.

Он складывает руки на столе перед собой и наклоняется ближе.

— Ты права: мои родители все еще счастливы в браке, у меня в детстве было много друзей и подружек. Я получал хорошие оценки и занимался спортом. И я чертовски привлекательный.

Я закатываю глаза и открываю рот, но он перебивает меня.

— Но ты также и ошибаешься. У меня есть три старших брата, которые много ели, занимались спортом и ломали кости, так что к тому времени, как на свет появился я, в семье особо не было лишних денег. Я был тем самым “упс-ребенком”, которого родители не могли себе позволить. Но мы справились. Мы не ездили в отпуска, я не резвился на цветочных полях, и у меня было много врагов. Моя бывшая - одна из них. Я слишком много лет был несчастен с не тем человеком. Поэтому сейчас я стараюсь жить по-другому.

Так вот как можно выставить себя полной дурой. Мне стоит давать уроки. Не могу поверить, что так ошиблась в нем.

— Почему ты был несчастен с ней?

Его плечи напрягаются, улыбка исчезает, а взгляд опускается на стол. Когда его кадык начинает подергиваться, я понимаю, что он не шутил. Что бы ни сделала с ним эта девушка, она оставила свой след.

— Она всегда пыталась контролировать меня. Ей не нравилось, когда я куда-то ходил без нее. Она постоянно хотела знать, где я, с кем я. Она била меня, когда ей не нравилось то, что я говорил, даже если я просто пытался сказать ей, как сильно она меня ранит.

У меня сжимается грудь. Черт, это звучит слишком знакомо.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Часть меня хочет протянуть руку и сжать его ладонь. Сделать хоть что-то, чтобы утешить его. Поблагодарить его за то, что он поделился этим со мной. Но потом я вспоминаю, что он буквально вломился в мою квартиру, и поэтому держу руки при себе. — Я тебя понимаю.

Джеремайя никогда не применял ко мне физическую силу. По крайней мере, не такими очевидными способами. Он мог слишком сильно сжать мою руку, хватал меня, чтобы удержать, но он никогда не бил меня. Он бил вокруг меня - по стенам, столам, дверям. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы заставить меня нервничать и глубоко в душе осознавать, что с ним я никогда не была в безопасности. Угроза всегда была рядом, как подводное течение у меня под ногами. Постоянное, пугающее обещание утащить меня в океан.

Зеленые глаза Нокса, наконец, поднимаются и смотрят на меня, и у меня перехватывает дыхание.

— Я ненавижу, что ты можешь понять. И я ненавижу, что ты нам не доверяешь, но я понимаю, почему.