Кто-то находится в моей гребаной квартире.

Я отступаю обратно в ванную, а пульс колотится у меня в горле. Конечно, мой гребаный телефон на кухне. Что, черт возьми, я могу использовать в качестве оружия? Воткнуть ему в глаз зубную щетку? Жидкость для полоскания рта, попавшая в глаза, отвлечет его на достаточно долгое время, чтобы я смогла сбежать из квартиры?

Присев на корточки, я как можно тише роюсь в хаосе под раковиной, пока не нахожу фен, который сломался несколько дней назад. Думаю, это лучше, чем ополаскиватель для рта. По крайней мере, будет чем огреть этого ублюдка по голове.

С каждым моим бесшумным шагом по коридору грохот продолжается. Что, черт возьми, он ищет? Вскоре сквозь шум начинает пробиваться негромкое напевание.

Злоумышленник в моей квартире напевает? Во время незаконного проникновения и кражи моих вещей? О боже.

Что это, блядь, за грабитель такой…

Не успеваю я завернуть за угол в кухню, как меня окутывает аромат свежих, масляных блинчиков и сладкого кленового сиропа.

Нокс улыбается, когда замечает меня, с лопаткой в руке и пятном муки на лбу.

— Привет! Я приготовил твое любимое блюдо. Блины с шоколадной крошкой.

Странное чувство облегчения расслабляет мои плечи, потому что это не Джеремайя. Но я не опускаю занесенный для удара фен. Нокс Рокфеллер вломился в мой дом. Он явно не в себе, как я и предполагала.

— Какого черта ты делаешь в моей квартире?

— Готовлю тебе завтрак. — Его улыбка даже не дрогнула.

Это, должно быть, гребаная шутка.

— Ты вломился в мою квартиру, чтобы испечь мне блинчики?

— Чтобы испечь нам блинчики. Я собираюсь съесть как минимум шесть из них. — Он кивает на стопку рядом с собой, а затем улыбается, глядя на мое импровизированное оружие, как на котенка. — Ты планировала убить меня феном?

Наконец, я опускаю оружие. Но пока не бросаю его. На всякий случай.

— Я уже представила себе пять различных способов убить тебя.

— Тебе придется поделиться со мной кровавыми подробностями, пока мы кушаем. — Он хватает наши тарелки и несет их к столу, как будто он здесь живет. — Присаживайся.

— Не веди себя так, будто ты хозяин в моем доме. — Тем не менее, я сажусь на один из стульев, которые мне удалось раздобыть на нескольких гаражных распродажах. У меня текут слюнки от сиропа, стекающего по бокам стопки блинчиков. Я стискиваю зубы. Очевидно, он узнал о моих предпочтениях в еде, следя за мной против моей воли. — И никогда больше не вламывайся в мою квартиру.

— Дай мне ключ, и мне не придется вламываться.

Я сердито смотрю на него, но он не замечает. Он уже слишком увлечен своей стопкой пышных золотисто-румяных блинчиков, чтобы ощутить тяжесть моего взгляда. Или, может быть, он сознательно решает его игнорировать.

— Зачем ты пришел?

Между его бровей появляется складочка.

— Рори, мы буквально только что обсудили это. Я здесь, чтобы испечь тебе блинчики. Ты в порядке? Ты не ударилась головой?

Я закатываю глаза в ответ на его притворную заботу и это прозвище, которым меня никто никогда в жизни не называл.

— Зачем ты вломился, чтобы приготовить мне завтрак? Ты никогда не слышал о том, что нужно стучать, как нормальный человек?

— Потому что ты не впустила бы меня, если бы я постучал.

Верно.

— Может, это должно послужить тебе подсказкой, что ты здесь не желанный гость.

— Ты хочешь сказать, что не рада, что кто-то приготовил для тебя завтрак сегодня утром? — Он дерзко приподнимает бровь.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил для меня. Конечно, приятно съесть блюдо, которое в кои-то веки не пришлось готовить самой. Проснуться и не спешить с кофе и завтраком, и все равно опоздать на занятия. Но я не могу признаться в этом буквально незваному гостю в моем доме.

— Мне понравилось слушать, как ты поешь. Пока ты собиралась. — Он снова улыбается мне. Почему этот парень никогда не может перестать улыбаться? Это нервирует. И вызывает странные ощущения в моем животе, которых определенно не должно быть. — Может, ты споешь мне, когда я повезу нас в универ.

— Ни за что. — Я сжимаю зубы. Не могу поверить, что он подслушивал, как я пою. Снова. — И я не сяду с тобой в машину.

Нокс надувает губы.

— Почему? У тебя прекрасный голос. Я мог бы слушать его целый день.

Мои щеки горят, и я надеюсь, что он не замечает, как я краснею. Джеремайя жаловался каждый раз, когда я пела в его присутствии. Музыка для меня как второй язык - мои руки так и чешутся играть в любой свободный момент, и я пою, даже не осознавая этого. Пока Джеремайя не рявкал на меня, чтобы я заткнулась, потому что у него болит голова и никто не платил мне за то, чтобы слушать мой голос. Я никогда не могла сделать ничего правильно, поэтому научилась молчать.

— Джеремайе не нравился мой голос.

Впервые за это утро улыбка исчезает с лица Нокса.

— Тогда он полный идиот.