Я резко сажусь, адреналин разрывает остатки сна. В голове мгновенно выстраивается картинка: перевернутый автомобиль, металл, сжатый как бумага, запах бензина, крики или — хуже — тишина.

Я повторяю себе, что сегодня не моя смена, но уже родное чувство беспомощности сковывает мое тело, призывая что-то с этим сделать. Доказать, что на самом деле Гаррисон Эшфорд не бесполезен.

Я сажусь, опускаю ноги на гладкий деревянный пол, охлаждающий мои ступни, которые горят, словно я пробежался по углям.

Меган и Фокс сопят за моей спиной на другой половине кровати, даже не замечая мой очередной приступ чего-то, что явно не является нормой. Ведь навряд ли можно называть нормальным то, что почти каждую ночь мое тело горит, а я отчетливо ощущаю едкий запах горящей плоти. Моей плоти.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Это не по-настоящему.

Тело помнит то, что разум пытается отодвинуть подальше.

Я провожу ладонью по груди, будто проверяю, на месте ли кожа. Шрам под ключицей тянет. Фантомно, едва уловимо, но достаточно, чтобы мозг снова подбросил картину, пропитанную треском, жаром, который не просто греет — он, как голодный зверь, сжирает до костей.

— Ты в порядке, — шепчу себе в темноту.

Пейджер все еще светится в руке, как маяк, зовущий меня присоединиться туда, где требуется помощь.

MVA w/ Entrapment.

Highway 12.

Mile Marker 47.

Я знаю этот участок дороги. Слепой поворот и узкая обочина. Весной там до последнего держится лед.

Priority 1.

Кто-то зажат в металле и ждет, пока чужие руки разрежут железо, чтобы снова дать шанс на жизнь.

Я сглатываю, повторяя про себя снова и снова до тошноты.

Сегодня не моя смена.

Сегодня я должен спать.

Сегодня я обычный человек.

Но это слово — «обычный» — звучит так чуждо, будто его приклеили ко мне. Возможно, я действительно нарцисс, но у меня не получается смириться с этой обычностью и бесполезностью. Не после того, как я годами делал что-то важное. Спасал жизни. Ничего не боялся.

Я встаю и подхожу к окну. Ночь в Монтане холодная и темная, как мой сон. Только здесь, в реальности, есть вуаль ярких звезд и низко висящая луна. Они смотрят на меня, как безмолвные товарищи, наблюдая за тем, что я сделаю дальше.

Где-то далеко уже воет сирена, и сердце начинает подстраиваться под этот звук. Оно несется галопом, каждый удар молотом бьет по грудной клетке.

Я знаю, что парни справятся, но внутри все равно что-то скребет. После комы я стал… другим. Тело будто не до конца мое. Иногда я думаю, что засну и могу не проснуться. Иногда — что просыпаюсь, а часть меня остается где-то там, в девяти месяцах темноты, напоминающей мазут.

И писк пейджера является доказательством.

Что я все еще здесь.

Что я могу.

Что я нужен.

Что я жив.

Я провожу рукой по голове, задерживаясь на шраме у затылка. Кожа неровная и грубая, местами лишенная волос. Боже, это не тело, а дорожная карта в ад.

Как мне надоело натыкаться руками на постоянное напоминание о том дне. О своем безрассудстве, чуть ли не стоившем мне жизни.

Пейджер снова коротко вибрирует, оповещая об обновлении. Я смотрю на экран.

Patient extricated. CPR in progress.2

Скорее всего, произошла остановка сердца.

Я сжимаю пейджер в кулаке так сильно, что пластик скрипит. Резко выдыхаю, делаю шаг к шкафу, но потом останавливаюсь. Это не моя смена. Не говоря уже о том, что слишком поздно. Пострадавшего от остановки сердца спасет только чудо.

А я никогда не был чудотворцем.

Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь. Когда мое сердце начинает замедлять ритм, тишину ночи прорезает крик. Плач Лео я услышал бы даже под водой. Он так хорошо знаком, что мне удается узнать его по первой высокой ноте, которую он берет с мастерством оперного певца.

За последние несколько недель, что я живу в доме Томаса, было лишь пару ночей, когда детский плач не становился саундтреком ночи.

Я сижу до последнего, слушая, как в соседнем доме ребенок изводит свою мать. Все внутри меня ревет и кричит о том, что ей нужна помощь. Но я слишком хорошо знаю Лолу. Эта женщина до последнего будет говорить, что «она справляется», даже если небо будет падать.

Да и навряд ли сумасшедший сосед, врывающийся в ее дом, выглядел бы адекватно посреди ночи, верно? Верно.

Плач Лео на мгновение стихает, а потом возобновляется по новой, только вот на этот раз громче и ближе. Я выглядываю в окно и вижу, что Лола укутывает ребенка в плед и кладет в коляску.

Десяток минут мои ноги протирают дыры в полу Томаса, прежде чем несут меня на первый этаж и к двери во двор. Я вспоминаю, что на мне лишь трусы, и, ворча, возвращаюсь наверх, чтобы надеть что-то более приличное и не довести до сердечного приступа всех соседей.

Меган и Фокс просыпаются и начинают носиться за мной, будто мы играем в какие-то ночные догонялки.