Глава 1: Багровый идёт на восток

Выехали затемно.

Кирилл не любил прощаний. Стоять на крыльце, смотреть на мокрые глаза Матрёны, слушать напутствия Григория, который старался держаться, но голос всё равно дрожал, – всё это было хуже любого боя. В бою ты знаешь, куда бить. А здесь – только пустота в груди и обещание, которое может не сдержать.

– Вернёшься, барин, – сказал Григорий, когда Кирилл уже взялся за стремя. Не спросил. Утвердил.

– Вернусь, – ответил Кирилл.

Матрёна перекрестила его широким старинным крестом, потом перекрестила Ворона, потом – всю колонну. Губы её шевелились беззвучно, и Кирилл не стал спрашивать, какую молитву она читает. Наверное, ту, что спасала солдат на южной войне. Ту, что читают матери, когда сыновья уходят в темноту, откуда возвращаются не все.

Вероника ехала справа. Она была бледнее обычного – три недели восстановления после двух лет комы не могли стереть всех последствий. Но плечи её были расправлены, подбородок поднят, а на поясе висел тот самый меч, который когда-то принадлежал её деду. Она настояла, чтобы взять его в поход.

– Он лёгкий, – объяснила она, когда Кирилл спросил. – И я не хочу таскать железо, которое видело только учебные бои. Этот меч помнит настоящую кровь.

Кирилл не спорил. Он вообще перестал спорить с Вероникой после того, как она открыла глаза и первым делом спросила не «где я?», а «где мой меч?».

Ворон фыркнул, перебирая копытами. Жеребец был под стать хозяину – чёрный, как ночь, с алым отблеском в глазах, когда свет магических фонарей падал под нужным углом. Григорий говорил, что поймали его в табуне одичавших лошадей на южных рубежах. Кирилл не проверял. Ему нравилось думать, что Ворон и правда вырос в степи, под свист ветра и запах полыни.

За спиной у Кирилла покачивался в седле Алексей. Друг смотрел на дорогу с привычной хмурой сосредоточенностью, но иногда бросал короткие взгляды на Кузьму, который ехал слева и о чём-то увлечённо спорил с Михаилом. О чём? Кирилл не вслушивался. Кажется, о том, как лучше сушить печати, чтобы они не трескались от перепада температур. Кузьма утверждал, что в тепле, Михаил – что в холоде. Спор тянулся ещё от усадьбы и, судя по всему, был рассчитан на всю дорогу до востока.

Сеня замыкал колонну. Он то и дело оглядывался на усадьбу, пока та не скрылась за поворотом, и Кирилл заметил, как парень вытер глаза рукавом. Сеня был самым младшим в отряде и самым тихим. Но его щиты спасали им жизнь уже трижды, и Кирилл знал: за тишиной скрывается сталь. Такую не сломать.

Оболенский ехал отдельно – чуть в стороне, как всегда, когда ему не нужно было ни с кем говорить. Княжич за время пути изменился. Исчезла та насмешливая лёгкость, которая была в нём в школе. Теперь в его глазах поселилась какая-то тяжёлая, колючая серьёзность, и Кирилл иногда ловил себя на мысли, что не знает, что у Оболенского на уме. Это беспокоило, но не настолько, чтобы спрашивать. У каждого есть право на свои тайны.

Дорога на восток тянулась через поля, которые постепенно сменялись редколесьем, а потом и вовсе переходили в низкорослый, скрюченный ветрами лес. Земли здесь были беднее, чем в центральных губерниях, деревни – реже, а люди – угрюмее. Кирилл помнил эти края по картам Григория: буферная зона между столичными землями и графством Воротынским. Формально – ничьи. Фактически – та же добыча для любого, у кого хватит сил оттяпать кусок.

– Здесь пахнет войной, – сказала Вероника, когда они въехали в редколесье.

Кирилл тоже чувствовал. Запах гари, который не выветривается годами. Привкус железа в воздухе. И тишину – не ту, что бывает в лесу, когда звери и птицы заняты своими делами, а ту, мертвую, когда всё живое либо ушло, либо спряталось, либо уже не дышит.

– Воротынский не ждал гостей, – ответил Кирилл. – Но он готовился к войне. Чувствуешь укрепления?

Вероника прищурилась, глядя вперёд. Её магия – холод – была чувствительна к изменениям в земле. Через несколько секунд она кивнула.

– За следующими двумя холмами. Частокол. И люди. Много людей.

– Сколько? – спросил Алексей, подъезжая ближе.

– Не считала, – ответила Вероника. – Но больше, чем нас.

– Когда это нас останавливало? – хмыкнул Кузьма, прекратив спор с Михаилом.

Кузьма выглядел лучше, чем два года назад. Исчезла та угловатая неуклюжесть, которая была в нём на первом курсе. Плечи стали шире, движения – точнее. И только в глазах иногда мелькала тень – та, что появляется, когда человек вспоминает то, о чём предпочёл бы забыть. Кирилл знал, что Кузьма до сих пор не простил себя за предательство. Но он также знал, что Кузьма никогда не предаст их снова. Это знание стоило дороже любой клятвы.

– Первая деревня через час, – сказал Оболенский, сверяясь с картой. – Гореловка. Там у меня был знакомый трактирщик.

– Был? – переспросил Михаил.