Идти в те края воровски, без воеводского отпуска, было ненадежно. Данила хотел говорить об этом со своими мужиками после Жиганского и теперь напряженно соображал. Перебирал людей, кто плыл с ним в первый раз: Юшка и Маня – обычные крестьянские парни, крепкие и простые, эти, скорее всего, согласятся; на промышленников Ворону и Трофима Малька тоже можно положиться, смекнут о соболях. Гулящий Устин Петров по-прежнему был себе на уме, мог остаться с ними, а мог и сойти. Из старых Никита с Фомой, Иван и Василий. Надежные, без них нечего и думать о дальнем походе, но их слишком мало.

Загвоздкой был и Вятка со своими людьми.

8

С раннего утра полил сильный дождь со встречным ветром. Отчалили только к обеду. Лило и теперь, казаки в четыре греби выводили коч на быструю ленскую струю. У прави́ла стоял Иван Лыков. Он только что закончил шептать молитвы, которые всегда читал перед выходом. Перекрестился широко и трижды кланяясь: один поклон – кочу, другой – парусу и снастям, и главный – Господу нашему Иисусу Христу. Вспомнил, что сегодня праздник Двенадцати апостолов – 30 июня. Иван прикидывал, хорошо ли выходить в такой праздник, и ему казалось, что ничего, и даже к добру – целая дюжина защитников провожала в дорогу.

Даже дождь стих на время молитвы, но вскоре судно снова вошло в стену холодной воды. Впереди ничего не разобрать было. Дым от очага, что развели внутри коча, вытягивало плохо, и он сочился из щелей палубы под ногами. Люди кашляли, но там было сухо.

Наверху, кроме Ивана и гребцов, никого, Юшка Пьянов стоял на правом борту, Маня Кишка на левом, прикрылись холстинами и размеренно заносили длинные греби – два шага вперед, два назад, и опять… По ним текло ручьями.

Вся широкая пойма реки была в лохматых седых тучах – темное, мрачное небо, просвета нигде. Непогода встала надолго, и это тоже, по приметам десятника Лыкова, было хорошо: в худую погоду выйдешь – дальше всё слава богу сложится.

– Маня! Чего воду гладишь?! Наваливайся маленько! – Иван кивнул на кочи Кокоры и Свешникова, шедшие впереди.

Маня Кишка был выше Юшки и в плечах шире, но нутром дохлее, греб лениво, всем видом показывал кому-то, самому себе, видно, как ему холодно и мокро.

На палубу выбрался кузнец Михайла Переяславец. Встал рядом с Иваном, прикрывая рукой дымящуюся трубку.

– Закурить тебе? – спросил Ивана.

– Нет, – мотнул мокрой бородой десятник.

– Ты, Иван, если помочь где надо, скажи.

– Добре, – кивнул Иван. – Ты теперь куда же?

– Не знаю, до низов доплыву, где промышленники зимуют… – Михайла, щурясь от дождя, разглядывал мрачные горы, подпирающие небо. – Больно это все мне нравится! – Он потянул из трубки, щуря умные глаза. – Я бы и с вами пошел, небось воевода башку не отрубит, да, кроме железок, не умею ничего.

– Данилу спроси. – Иван смахнул воду с носа. – Лишним никак не будешь!

– Ну-ну…

Замолчали, внимая тихой пасмурной погоде.

– Гляди-ко! – Маня бросил грести и то ли радостно, то ли осторожно указывал на берег. – Тунгусы?!

На берегу в лесочке топтался конный отряд. Недалеко, из лука оттуда не достать было, но всадники на невысоких якутских конях хорошо были видны. Не прятались, молча наблюдали за проплывающими судами.

– Немирные, похоже, – щурился Иван на берег. – Предупредить бы в Жиганский, да как?

– Якуты! – уверенно определил Михайла и отворил двери казенки. – Их все оружие!

Кузнец так и не поладил с жиганским приказным и, бросив кузню, уплыл с Данилой. Иван не очень понимал, почему нельзя было сковать те решетки, и теперь думал, как все это рассудит скорый на гнев воевода Урасов. Любого другого высек бы нещадно и в тюрьму засадил бы, но Переяславец был мастер. Ан и мастера высечет… По-другому как?

– Навались, ребята, остров впереди! – зашумел Иван гребцам и придавил сопец, уводя коч правее.

Остров был длинный, песчаный, на мысу понуро сидели мокрые чайки. Иван с тревогой посматривал, не зацепят ли отмель, поверхность воды бурлила, и из-за этого не понять было, сколько глубины под судном. Кочи Кокоры прошли сильно правее.

– Маня! – уже совсем зло крикнул казаку. – Греби, черт!

Дождь двое суток день и ночь сыпался с неба. Казаки менялись на гребях, но все были мокрыми, одежда не сохла, а Кокора все шел и шел. Солнце уже не заходило, и в такую серую погоду ночь от дня не отличить было. Только вечером на третьи сутки бросили якоря в заводи под высокими скалами.

Натянули балаганом запасной парус и в очаге на палубе завели хороший огонь. Все собрались вокруг, грелись, сушились, варили оленину в котлах. Девочка у Настасьи кашляла, мать поила ее теплым отваром и тихо разговаривала с ней на своем языке. Дождь барабанил по натянутому холсту, по швам сочилось и капало. Время от времени со скалы с гулким перестуком летел камень и с громким эхом падал в воду недалеко от борта. Иногда камней летело много, разговор замолкал.

Савва взял кусок вареного мяса и понес аманату. Тот сидел внутри, в деревянной клетке, замкнутой на замок. Тунгусу было, как и Савве, лет шестнадцать. Его звали Инка, невысокий и не особенно ласковый, он много спал, и взгляд его был вял, если он вообще поднимал его на толмача. Все на нем было тунгусского покроя: кафтан из ровдуги, не сходящийся на груди, нагрудник и такие же портки. Одежда была крепко поношенная, но удобная и украшенная узорочьем из бисера.

– Еду принес, – сказал Савва по-тунгусски. – Сыро тебе здесь? Холодно?