– Нет, все на себе, где парусом, где бечевой… Избу поставили, по угодьям разошлись, нам с напарником дальняя речка досталась, Тынеп называется. Пришли, срубили три зимовейки по притокам, дров наготовили, птицы добыли на приманку, рыбы, понятно, запасли себе и собакам… Как раз река вставать стала, соболь почти выкунел, тут бы и лови его, да снег пошел, какого не упомню. Почти две недели в избушке сидели – ни лучного промысла, ни кулемок толком не нарубили. Навалил по пояс, и на лыжах-то трудно, а собаке совсем никак, хоть на себе ее тащи. Следов собольих поначалу добре было, а что сделаешь? Потом и этого не стало, прошел, видно, ходовой соболь, местный остался, чего-то наловили с грехом пополам. – Трофим гладил умную голову пса, тот подошел послушать про их прошлогодние мытарства. – Места там добрые, лося много, оленей. Не голодали. Рыбы по ямам черно стояло.

– Долго вы там были?

– В сентябре зашли, в конце января обратно стали собираться, у других-то мужиков в ватаге хуже, чем у нас, получилось, и по сороку не добыли.

– Ты откуда родом?

– Отец из Вятки, в Енисейск на пашню перевели, там сейчас. Заимка у нас своя, братья с отцом пашут.

Трофим закончил с птицами, вытер нож о траву и сунул в деревянные, обшитые кожей ножны.

– Мне в лесу пригоже… – улыбнулся в небольшую светлую бороду. – С пяти лет петли на зайца и птицу ставил, белок стрелял – тятя мне лучок небольшой сделал. Раньше на Енисее зверя больше было, да повыбили, а тут промышленники с Лены мешками соболя потащили… Ну и умолил отца.

– А чего без пищали?

– Что мне с ней? Тяжела да капризна, из лука ловчее, в лесу всегда накоротке бьешь.

Савва помолчал, наблюдая, как Трофим бережно отсыпает крупу в котелок.

– Я из лука плохо стреляю, научи меня!

– Ладно, – согласился Трофим и, взяв котелок, пошел к реке. – Горячего похлебаешь с нами?

Погода не унималась еще два дня. Промышленники мастерили из тальника черканы на горностая, вязали сети, рыбачили небольшими неводками, попытались и мяса добыть вверх по речке, но вернулись пустые. Бивень мамута принесли, их немало валялось по притоку, но этот был больше сажени длиной, а изогнут так, что получался почти полный круг. Растрескавшийся, правда, и ни на что не годный – видно, давно вымыла его река из мерзлоты.

Михайла отточил нож, побрил себе бороду и голову налысо. Казаки неодобрительно посматривали на голые татарские скулы и череп кузнеца, но он только посмеивался. Еще нескольким казакам и промышленникам волосы подстриг ножницами, а кому и обрил, делал это ловко, почти никого не порезал. Череп у Михайлы был ровный и гладкий, в отличие от казачьих. Тут особенно отличался Фома Черкас – живого места не было от рубцов на его бритой башке. Мало что левого глаза не было, еще и пол-уха срезано.

– Ай, Михайла! – притворно верещал казак. – Гляди там! Не деревяшку скребешь!

– Вот уж мне на это дело насрать, я те скажу! – улыбался сосредоточенно кузнец.

– Ай! Порезал, что ль?

– Сиди тихо, Фома! – Михайла балагурил, сам же бережно скоблил намыленную голову старого вояки. – От, я вижу, турки тебя не больно жалели!

– То не турки, то – лях! – Фома потрогал рваный шрам на месте глаза.

– Не верти башкой! – Михайла перестал брить, отстранился. – Надо было оселедец тебе оставить!

– Та не-е, что ты, москаль, в том понимаешь? – Фома сидел не шевелясь и только зыркал черным разбойничьим глазом. – Брей по-татарски!

– А хошь, и с этой стороны пол-уха отрежу? Одинаково будет!

– Не замай! Пусть так, а то иноземки любить не станут! Подумают – черт какой-то безухий!

– Да ты и есть черт!

– Не-е, мы православные!

– Одно другому не мешает… Где же тебе его оттяпали?

– Это когда Азов воевали! – щерился Фома. – Как полбашки не снесли!

Побрил и Фому. Михайла вымыл нож, подвел острое лезвие на ремне.

– Ну, кого еще? О, Савва! Давай-ка твои косы деду Ермолаю подарим, он из них снастей накрутит!

Савва наблюдал за всем действом с особым любопытством. Улыбался своей загадочной, изучающей улыбкой.

– Чего думаешь? Вот. – Михайла провел по своей гладкой голове. – От комарей хорошо, маслицем лампадным помажешь, комар на тебя заходит кровушки испить, а и заскользил, бедолага!

Все засмеялись такому ловкому кузнецу, а Савва решительно сел на бревно перед Михайлой, снял ремешок с волос:

– Давай!

– Как же тебя?

– Налысо!

9

На третью ночь ветер стал стихать. Растянулись по реке, торопясь проскочить узкое место. На кочах поставили все греби, на больших их было где шесть, а где и восемь, ровно поднимались и опускались в воду. Было пасмурно, тихо и по-зимнему холодно. Река стремительно катила к недалекому уже морю. Студеному морю, Святому, Ледовитому или Полунощному – по-разному его называли, а в особых случаях со всем уважением – Море-океан.

Зимовье промышленников, о котором их предупреждали в Жиганском, увидели издали. На высоком берегу что-то вроде острожка было устроено – по осени сторожевые стены делали из бревен и снега и обливали водой, теперь же все растаяло, стены стояли дырявые – уже не нужны были, следующую зиму жить здесь никто не собирался. Внутри изгороди были чумы, в которых и зимовали, и два невысоких бревенчатых амбара, срубленные все из того же собранного по берегу плавника. Рядом над обрывом – кособокая, но веселая часовенка с высоким крестом.

Ранние морозы застали в этом месте два коча с промышленниками, что поднимались в Жиганский. Реку сковало льдом, и полсотни человек остались переждать долгую зиму. С ними было и несколько казаков с государевой пушной казной, что везли с дальних рек.