Одичавшие от скудной жизни зимовальщики ждали судов с купцами и хлебом. Кто-то из промышленников думал продать соболей, пополнить запасы и вернуться на свою промысловую реку, другие собирались с казаками в Якутский. Все рады были первым людям. Отвешивали на берегу пуды ржи, торговались в чумах о мягкой рухляди. Хлеб здесь стоил дороже, чем в Якутском, соболя – дешевле. Колмогоровские казаки чесали репы – тут выменивать или уж дождаться совсем диких мест.

Среди пестрой толпы вынужденных сидельцев зимовья выделялся нестарый мужичок с жидкой бородкой. В ветхой, дыр на ней было больше, чем целого, монашьей рясе, подпоясанной веревкой. Данила видел, что им помыкали кому не лень, всякую работу давали делать, и он все делал, хотя и не сильно ловок был. Все над ним посмеивались.

Евсей Кокора ничем не торговал и к вечеру собрался выходить. Его люди стояли у кривоватой часовенки с шатровой крышей. Этот непутевый мужичонка-монах за зиму и соорудил ее на высоком месте над рекой. Стены щелястые, из плохо подогнанных бревен, что принесла река в эти безлесые места, но крест над шатром возвышался высоко. Когда подплывали, его первым и увидели.

Мужики крестились у аналоя с иконами, серьезные, без шапок, кланялись низко. Тихон – так звали монаха – читал неторопливо и вдумчиво, в книгу почти не заглядывал. Почти час простояли. Монах не был священником и на церковные таинства права не имел, но до ближайшего священника было две тысячи верст, даже в жиганской церквушке он бывал наездами, а впереди у мужиков был трудный ледовитый путь, и они, строгие и отрешенные, подходили, целовали икону и худую благословляющую руку монаха, оставляли суеверные копеечки. Тихон на деньги внимания не обращал и после службы их не собрал, крестил казаков строго и с душой. И в лице, и в осанке его сейчас не было ничего от того драного мужичка – будто бы и ростом стал выше. Его латаная ряса не мешала важности его дела, а может, и помогала.

Этот Тихон приходил к Даниле, просился с ними, соглашаясь на любую работу только за хлеб. Данила отказал – больно нелепо выглядел монашек, да и не до него было.

Пока плыли, он не стал ни с кем разговаривать, опасался, что дело дойдет до Вятки, теперь же, переговорив с зимовальщиками, понял, что Кокора говорил правду – о большой и богатой Колыме уже знали все. Рассказывали и такое, что кто-то собирается переходить с Индигирки на Колыму сухим путем, а может, и перешел уже.

Данила мрачнее тучи сидел на корме своего судна и глядел на берег, с трудом удерживал себя, чтобы не выпить. Иван с Васькой сторговали у промышленников небольшой карбас, плотник возился с ним на берегу: конопатили, смолили, меняли мачту и веревки.

Наглый, идущий напролом земляк Михайла Стадухин опередил его. «Двух соболей подаришь – десять украдешь!» – беззастенчиво и весело щерился Мишка. Данила так не умел. Подносил воеводе поклонных соболей, как было заведено, но не ради воровства… Да и не в соболях было дело. Он опоздал в эти края лет на десять, и за это время все поменялось, его мечта о нетронутом востоке, о вольном плаванье, как ходили те, кто пришли сюда первыми, перестала существовать. Царский стольник Урасов где силой, где хитростью установил здесь не государевы, а свои порядки. Ему платили все: за отпуск на новые реки, за право торговать запрещенными товарами… Данила глядел на берег, там, каждый со своими заботами, бродили бородатые мужики. Умелые, рукастые мужики, уходящие бог знает как далеко, добывающие по лесам драгоценных зверьков, зимующие, где застал мороз… Данила воображал, скольких трудов стоили эти меха, и понимал, что не только корысть привела их сюда. Корысть была главной для Урасова, для Сибирского приказа, для государя, торгующего на соболей с заграницей. Для мужиков же, которые знают, как добывается мягкое золото, не корысть была главной, но эта вот жизнь. Как и для него, любящего и знающего море, Данилы Колмогора. И вот Урасов ради своего воровства вяжет его по рукам и ногам. Мозг Данилы бурлил, не находя выхода.

На берегу все перестали работать и глядели вверх по широкой Лене. Низкое вечернее солнце высвечивало несколько парусов. Данила бросил свои думы… три, четыре… большие, почти квадратные кочевые паруса медленно выплывали из-за далекого поворота. Мужики на берегу оживились. Гадали, кто это. Данила тоже не знал.

Кочи, их было пять, подходили, разворачивались носом против течения, чалились к берегу выше и ниже судна Данилы, на каждом было полно людей. Все это было непонятно. Данила узнавал многих казачьих начальников, что были на судах, они должны были идти по другим рекам, кто на Вилюй, кто вверх по Алдану.

Люди стали спускаться на берег, и вскоре выяснилось, что все они беглые.