- Платон… Что происходит? – хмурюсь я и смотрю на мужа.

- Рита, я давно хотел тебя познакомить со своей Юлей, но ты постоянно на работе. У тебя же нет времени на семью, - заявляет он и берет за руку девушку, которая на пару лет старше нашего сына.

Муж смотрит на эту Юлю так, как когда-то смотрел на меня двадцать лет назад. С любовью, страстью, обожанием. У меня сердце замирает в груди.

- Рита, я больше тебя не люблю. Ты постарела, тебе уже сорок, ты стала скучной, занудной, у тебя одна работа на уме, и ты мне больше не интересна, как женщина. Я хочу развестись. Юля станет моей женой. С ней я чувствую себя живым. Сыну я все рассказал. Он меня поддержал. Андрей хочет жить со мной и Юлей, поэтому до вечера освободи мою квартиру, - чеканит муж, а я замираю от шока.

5

На следующий день я как в тумане.

Не могу перестать думать о поведении Дины. Размышляю не столько о её грубости и том, что она сказала про меня. Это неприятно, больно, но пережить можно.

Меня шокировало другое – холод внутри неё. Пугающая, почти патологическая пустота там, где, как мне всегда казалось, должна быть хотя бы привязанность к родным людям.

Хуже всего то, что мы с Антоном сами помогли этому вырасти.

После смерти матери Дина слишком рано узнала, что такое боль, страх и потеря. Мы с Антоном боялись ранить её ещё сильнее, поэтому подстраивались под неё. Осторожничали. Жалели. Прощали то, что не следовало прощать. Объясняли её грубость травмой, эгоизм – защитной реакцией, капризы – сложным возрастом.

Антон продолжал видеть в Дине маленькую девочку, перенёсшую потерю. А я… я слишком старалась стать для неё хорошей мачехой. Очень многое дала Дине, от многого отказалась. У нас с Антоном нет других детей, потому что мы боялись реакции Дины. Пару раз затронули тему второго ребёнка, и она отреагировала очень бурно, поэтому Антон сказал, что не хочет больше детей. А я...

Я хорошая мачеха, не так ли?

Мне казалось, что любовь и терпение однажды обязательно получат ответ. Если достаточно долго быть рядом, заботиться, поддерживать, помогать, человек начнёт любить тебя в ответ...

Какая наивность!

Дина привыкла не любить, а пользоваться любовью других людей, и осознание этого страшнее любой грубости.

Ладно, я ей не родная кровь, так что она не обязана меня любить. Но как оказалось, она готова подставить под удар родного отца. Позволить подруге использовать и обмануть его ради выгоды. Без сомнений. Без малейшей мысли о том, что это может разрушить его брак, его жизнь и репутацию.

Дину интересует только собственный комфорт и выгода. Весь мир должен крутиться вокруг её желаний. Меня до сих пор потряхивает не от самой идеи их мерзкого плана, а от того, с какой будничностью они это обсуждали.

Словно речь шла не о людях, а о способе получить скидку в магазине.

Однако, несмотря на шок от случившегося, я благодарна, что увидела запись, иначе ещё много лет продолжала бы жить в удобной иллюзии. Продолжала бы оправдывать Дину и не замечала бы, что рядом со мной давно уже не ребёнок, которому нужна помощь, а взрослый человек, привыкший брать, не испытывая ни благодарности, ни ответственности, ни настоящей привязанности.

Во второй половине дня я еду на встречу с заказчиком, и это помогает немного отвлечься. Домой возвращаюсь уже вечером. Дверь кабинета Антона закрыта, оттуда доносится его голос. Наверное, созвон с клиентом или коллегами, потому что он объясняет что-то техническое. Клиенты Антона разбросаны по разным концам страны, поэтому чёткого рабочего расписания у него нет.

Через некоторое время он выходит к ужину.

По привычке первым делом подходит ко мне, легко целует в макушку. Мы перебрасываемся какими-то бытовыми фразами. Я раскладываю ужин по тарелкам, мы садимся за стол.

Антон начинает есть, а я мысленно репетирую то, что собираюсь сказать. Прошло уже восемь лет, но я до сих пор всегда немного осторожна, когда речь заходит о Дине. Хотя, если подумать, после всего, что я для неё сделала, давно могла бы позволить себе говорить прямо, без обиняков.

Но Антон всегда напрягается, когда мы обсуждаем его дочь.

Раньше мне казалось, что дело во мне и что он не доверяет мне до конца. Где-то глубоко внутри делит нас на «жену» и «родного ребёнка». Однако сейчас мне впервые приходит в голову другая мысль. Может быть, он и сам понимает, что мы вырастили далеко не самого хорошего человека, и ему просто тяжело это признавать.

От этой мысли становится одновременно больно и странно спокойно, как будто какая-то сложная схема наконец начинает складываться в цельную картину.

В любом случае, сегодня я буду говорить прямо и скажу ему всю правду от начала до конца. Покажу ему запись, хотя сама предпочла бы больше никогда её не включать.

А потом нам придётся серьёзно поговорить о Дине.