— Итак, Джек, что думаешь? Ты позволишь этому соскользнуть? Ты можешь уйти, мы забудем, что у нас был этот разговор, — сказал он.

Он буквально оценивал меня, и, увы, я знал, что он видит: опустившегося мужчину средних лет с хромотой и слуховым аппаратом. Если я скажу, что не могу этого оставить, насколько ему будет трудно… разобраться… со мной? Он был сильным, молодым и терять было нечего. Он утопил родную сестру, распял молодого человека, сжёг беззащитную девушку в её машине. Станет ли он переживать из-за меня?

— Если — и это большое «если» — я уйду, какие у тебя планы? — спросил я.

Он удивился, и к моему ужасу я узнал выражение в его глазах. Оно было похоже на Гейл, и на одно жуткое мгновение я задался вопросом, может ли зло передаваться таким образом. Он подошёл ко мне совсем близко. Мне показалось, или его плечи стали шире? Что случилось с тем безобидным парнем, похожим на Курта Кобейна, которого я встретил в кофейне?

Полуулыбка изогнула его губы, и он сказал:

— Хм, хороший вопрос, Джек-о. Знаешь, думаю, мне здесь нравится, но что мне не понравится, так это мысль о тебе, бредущем вокруг, возможно, испытывающем внезапный прилив — как у вас, католиков, это называется? — совести.

И он нанёс удар правым кулаком, сбив меня с ног на спину. Он обошёл меня, остановившись у моей головы. Я заметил, что на нём были ботинки Doc Marten, хорошо потёртые, и надеялся, что они не с металлическими носками. Моя челюсть болела, как у сына суки, и я понял, что он собирается меня убить, но не спешит. Он открыл величайший, самый мощный афродизиак на планете — власть. Я попытался отодвинуться, и он пнул меня по затылку.

Сильно.

Я увидел звёзды. Не рассыпчатые, а те, которые говорят, что ты в глубоком дерьме и лучше не станет.

— Больно было, Джек? — спросил он, как будто ему действительно было не всё равно.

Затем два быстрых пинка в бок и грудь, я почувствовал, как что-то поддаётся — возможно, ребро. Дыхание перехватило.

— Мне часто было интересно, каково это — выбивать душу из человека, — сказал он, всё ещё тем же приятным разговорным тоном. — Всю свою жизнь я был тем, кого пинали, и знаешь что? Знаешь что, Джек-о? Это довольно клёво, как говорят американцы.

И это встряхнуло меня. Америка… моя новая жизнь, анализы Ридж, не быть рядом с ней — всё из-за этого — щенка?

Я простонал:

— Шон, одно дело.

Он замешкался, и я понизил голос, так что ему пришлось наклониться. Он всё ещё не слышал меня и наклонился совсем низко. Его лицо было напротив моего, я чувствовал чеснок на его дыхании. Я вцепился зубами в его нос, впился со всей яростью, которую я когда-либо знал, и, клянусь Христом, я прокусил его насквозь.

Он отшатнулся, кровь хлестала по его лицу, он кричал:

— Какого хрена ты сделал? Ты укусил меня?

Мне удалось подняться на одно колено, я увидел кусок коряги, надеясь, что вода её не размягчила.

Не размягчила.

И я обрушил её на его череп, приговаривая:

— Не называй меня Джек-о.

Ещё несколько ударов чистой, неприкрытой ярости, и его лицо и голова превратились в месиво.

Я пробормотал:

— Мы не хотим тебя в нашем городе, у нас и так достаточно мусора. Как ты думаешь, мы собираемся выиграть конкурс на самый ухоженный город?

Я сошёл с ума? Могу только надеяться.

Я собрал камни, много очень тяжёлых, засунул их в карманы его нового шикарного пальто и потащил его к воде. Затем, к моему ужасу, он застонал, и я не уверен, но мне показалось, что он произнёс:

— Пожалуйста, папа, не надо.

Потребовалось время, но в конце концов он перестал сопротивляться. Я затащил его далеко, насколько мог, не уходя под воду сам. Было холодно. Из-за количества камней в карманах было тяжело, и я почти бросил это дело, но я должен был убедиться, что он не всплывёт. Когда я убедился, что он останется на дне, я глубоко вздохнул и погрузился вместе с ним, его глаза смотрели на меня с лёгким укором, и добавил ещё камней со дна моря. Мои зубы выбивали чечётку страха и шока. Я чувствовал это просачивающееся онемение, которое шепчет тебе: «Отдохни, пусть вода успокоит тебя».

Искушение было огромным, но огромным усилием я положил последний камень на него и вырвался на поверхность, хватая ртом воздух. Я посмотрел, как далеко я зашёл, и не был даже уверен, что смогу вернуться на берег, затем пробормотал:

— Просто делай, хватит ныть.

Я вышел из воды, и желание лечь было непреодолимым, но я смог продолжать. Боль в голове, груди и боку была за гранью воображения. Я проглотил целую кучу таблеток Стюарта и продолжал идти.

Я был уже почти дома, когда понял, что что-то от Шона зацепилось за мою куртку: чётки, которые он носил как браслет. На них был маленький крестик.

Я проходил мимо мусорной корзины и бросил их туда.

С меня хватило крестов.

28

Почти чистый уход.