Отцепиться от неё было невозможно, и следующие три минуты я притопывал, кружился и пытался не отдавить ей ноги. Когда я сумел вырвался, обернулся в сторону входа, а Златы на прежнем месте уже не было.

Я двинулся через зал, лавируя между танцующими и сидящими, увидел Злату у дальнего стола. Но дорогу мне преградили братья Черновы с полными кружками в руках.

— Ярый! За постоялый двор! За Яриловку! — заорали они, протягивая мне медовуху.

Я сделал небольшой глоток, а после утонул в длинной благодарственной речи о том какой я замечательный человек и как они счастливы работать со мной. Речь эта затянулась минут на пять, потом медовуха у братьев закончилась и они попросили меня никуда не уходить пока они не найдут что ещё можно выпить. Разумеется я ушел не желая слушать пьяный лепет.

Злата сидела за столом рядом с Пелагеей, подперев щёку ладонью и наблюдая за пляской с мягкой улыбкой. Ведьма пила травяной отвар и хмурилась на каждого, кто осмеливался подойти ближе чем на три шага. Из-за её тяжелого взора вокруг стола образовалась негласная мёртвая зона, в которую никто из гуляк не совался.

Я собрался подойти в третий раз. И в третий же раз меня перехватили, на этот раз Петруха, который обнял меня медвежьей хваткой и потащил знакомиться с каким-то переселенцем из Зареченска. Мужик оказался бочаром и горел желанием наладить производство бочек в Яриловке. Я отправил этого мастера сразу к Григорию, чтобы тот озадачил его работой, а не отвлекал Древомира на чёртовы бочки.

Осмотревшись я выпучил глаза от удивления. Древомир, мой сварливый дед, прямо сейчас кружил Пелагею в танце. Он держал ведьму за талию и что-то шептал ей на ухо, от чего Пелагея была одновременно рассержена и смущена.

Ноги деда выделывали коленца с прытью от которой я округлил глаза. Мастер подскакивал и крутился на месте, а довольная физиономия его сияла так, что я не узнавал в этом человеке угрюмого старика.

Пелагея тоже преобразилась. Серые глаза ведьмы блестели, морщины на лице разгладились, и она выглядела моложе лет на сорок, а может и больше. Плавные лёгкие движения не вязались с образом суровой старухи, которая прикосновением ладони сушит древесину и перехватывает стрелы на лету. Сейчас она была просто женщиной, которая танцует с мужчиной в которого когда-то была влюблена.

— Ну точно, скоро свадьбу играть будем, — пробормотал я себе под нос, провожая взглядом кружащуюся парочку.

И в ту же секунду я почувствовал как тёплая ладонь скользнула в мою руку. Пальцы были тонкие и нежные, и от этого прикосновения по руке прокатилась волна жара, не имеющая никакого отношения к живе. Я опустил глаза и увидел Злату, которая стояла рядом, чуть смущённо улыбаясь. Она смотрела на меня снизу вверх зелёными глазами, в которых мерцали отблески лучин.

— Потанцуем? — спросил я улыбаясь и она коротко кивнула.

Гусляр ударил по струнам что-то медленное и протяжное, свирель подхватила мелодию, и мы закружились лавируя между парами. Злата положила левую руку мне на плечо, а я обнял её за талию. Танцор из меня по-прежнему был паршивый, но Злата плыла так мягко и уверенно, что мне оставалось лишь переступать с ноги на ногу следуя за её движениями.

Рыжая крестьянка увидела нас и разочарованно отвернулась, видимо осознав что замуж я её звать не собираюсь. Петруха подмигнул мне из-за стола, а Анфиска толкнула мужа в бок, мол не мешай людям.

Мелодия закончилась, в зале стало невыносимо жарко и это несмотря на то что все окна были нараспашку. От празднующих валил такой жар, что проветривание не спасало.

— Охладимся? — Спросил я кивнув в сторону выхода.

Согласилась. Я помог надеть ей полушубок, а сам за тулупом не пошел, так как уже привык к холоду и мы вышли на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг ноздри и мгновенно вышиб из головы хмель, которого там и без того было не много.

Мы сошли с крыльца и отошли в сторону. К углу постоялого двора, где свет из окон ложился жёлтыми квадратами на белый снег. Музыка из зала доносилась приглушённо, будто из-под воды. Злата прислонилась спиной к бревенчатой стене и подняла лицо к небу, на котором рассыпались крупные зимние звёзды.

— Злата, ты тогда обронила фразу, что тебе далеко не семнадцать лет… — Начал было я и осёкся.

Злата опустила взгляд с неба на меня. Глаза её блеснули в лунном свете и на лице мелькнула улыбка и она теребя рукав полушубка произнесла:

— Это моя пятая жизнь.

Я выдохнул, и пар изо рта повис в морозном воздухе белым облачком. Пятая жизнь. Ничего себе. У меня вторая, а у неё пятая… Обалдеть. И это я считал себя пенсионером?

— Ого, — удивился я. — И сколько тебе на самом деле лет?

Злата подняла руку и начала загибать пальцы.