Бастиан знал, что жив, потому что чувствовал запах снега, и цитрусов, и ландыша. Даже если бы он был мёртв, ему было бы всё равно, потому что этот запах… он означал, что куда бы ни отправилась его душа, покинув тело, её душа была там же.

Когда он открыл глаза, её лицо было единственным, что он видел. Её глаза были закрыты, ресницы длинные и тёмные на её бледной коже. Кровь пропитала её серебристые волосы, её одежду, но также яркий румянец цвёл на её щеках. Её губы были приоткрыты. Тёплое, ровное дыхание касалось тыльной стороны руки Бастиана, которая лежала между ними, сжимая её руку.

Жива.

Она была жива.

Они оба были живы, и мягкий серый свет раннего утра сиял вокруг них. Кровь пятнала бледный камень под ними — их кровь. Так много, так много её.

Но Изольда была тёплой. Её раны зажили. Кожа на её предплечье, где Селена порезала её, была бледной и гладкой. На руке Бастиана не было даже царапины, и он чувствовал себя… сильным. Его кровь пульсировала в венах, а сердце колотилось в груди. Запах Изольды ошеломлял его, пряный и яркий, и небесный.

— Изольда, — прошептал он, расплетая их пальцы, чтобы дотянуться до её лица. — Ты слышишь меня, лунный лучик?

Она пошевелилась, прижимаясь щекой к его ладони, но не открыла глаза. Крошечная искра беспокойства вспыхнула в его груди, но он подавил её. Он выпил кровь первым, а она была такой, такой слабой, когда выпила свою часть. Её кожа была почти прозрачной, почти бескровной. Теперь она дышала, её щёки и губы розовые, её кожа теплее, чем он когда-либо чувствовал её.

— Бастиан, — прохрипел голос позади него.

Он резко выпрямился, разворачиваясь, чтобы встать между Изольдой и источником этого голоса. Какой-то первобытный инстинкт ревел внутри него, побуждая охранять, защищать, устранять любую угрозу, которая могла прийти за ней. Этот инстинкт только усилился, когда его глаза остановились на Эверетте.

Эверетте, который пытался вонзить боярышниковый кол в сердце Изольды. Который бросился на неё прошлой ночью, готовый вырвать ей горло за то простое, что она была вампиршей.

Но… он также спас её. Эверетт сломал шею собственному отцу, предал того самого человека, которому был более предан, чтобы остановить Ансельма от её убийства. Бастиан видел, как он удерживал Селену, пока Изольда вырезала сердце своего Сира, а затем направил ту чашу с кровью к её губам, умоляя её пить.

Теперь Эверетт держал Ансельма у себя на коленях, слёзы текли по его окровавленному лицу.

— Бастиан, — повторил он — умолял. — Он умирает.

Судя по количеству крови, которое было на камне вокруг тела Ансельма, Бастиан не мог понять, как он ещё не мёртв. Однако его грудь всё ещё двигалась, поднимаясь и опускаясь неровными вздохами. Его глаза были открыты, устремлены на лицо Бастиана.

Несмотря ни на что, Бастиан обнаружил, что стоит на ногах, бросаясь к Ансельму. Он опустился на колени, сжимая руку отца в своей.

— Бастиан, — выдавил Ансельм между хриплыми вздохами. — Ритуал… сработал. Ты… жив.

— Да, — сказал Бастиан. — Изольда тоже.

Ансельм сглотнул, с большим трудом.

— Селена? — спросил он, его глаза наполнились равной смесью отчаяния и надежды.

Бастиан покачал головой.

Надежда погасла, и отчаяние переполнило.

— Ты… любишь её, — выдохнул Ансельм. — Изольду.

— Люблю.

— Я рад… что это был ты, тогда. — Хватка Ансельма на пальцах Бастиана была такой, такой слабой по сравнению с хваткой, которую Бастиан знал с детства. — Что вы с Изольдой… останетесь жить.

— Отец, — начал Эверетт.

Но Ансельм поднял руку, которая не сжимала руку Бастиана, останавливая его.

— Есть… кое-что, что ты должен знать, — выдавил он, всё ещё глядя на Бастиана. — Ритуал… Поскольку ты пил свою собственную кровь, ваши жизни… теперь связаны. Но вы не… бессмертны. И она… тоже нет.

Бастиан смотрел сверху вниз на Ансельма, его сердце колотилось в груди.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что всё это время вы с Селеной могли сделать это — связать ваши жизни — без убийства меня и Изольды? Вы могли бы провести ритуал с вашей собственной кровью, и Селена стала бы смертной?

— Селена… не хотела быть смертной, — сказал Ансельм. — А я… любил её. Я не мог… отнять у неё бессмертие.

— Даже если это означало убить меня?

Лицо Ансельма исказилось, и одна-единственная слеза скатилась по его щеке.

Всё, что у него осталось, чтобы отдать.

— Прости меня, — выдохнул он. — За то, что обратил тебя. За… жертву. За всё. Ты был… моим сыном. Таким же, как Эверетт. И я… подвёл тебя.

Бастиан знал, что должен сказать Ансельму, что прощает его. Он должен был отпустить его вину, даже если не имел этого в виду, и позволить Ансельму умереть с миром.

Но всё, что он смог это заставить себя, — последний раз сжать руку Ансельма.

— Прощай, Ансельм, — прошептал он.

Затем он отпустил руку Ансельма и сел на пятки.

Ансельм бросил на Бастиана один долгий, последний взгляд, затем повернулся к Эверетту.