Он замер. Пальцы остановились. Поднял взгляд – медленно – взвешивал, стоит ли вообще отвечать. Глаза холодные, но в глубине что-то мелькнуло – не злость, а усталость. Старая, глубокая усталость.

– Зачем тебе это?

– Потому что я живу с тобой. Занимаюсь сексом. Ношу твою фамилию. И мало что о тебе знаю.

Он молчал долго. Очень долго. Потом откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу – как стирал что-то невидимое.

– Я рос с бабушкой. Не с родителями. Родителей почти не помню. Они погибли, когда мне было три. Автокатастрофа. Мне тогда сказали только, что они «уехали далеко». Бабушка никогда о них не говорила. Просто взяла меня к себе и воспитывала, как могла.

Он сделал паузу, посмотрел куда-то в стену.

– Она была из дворянской семьи. Носила шляпки – маленькие, элегантные, с вуалью или перышком. Сама шила одежду – не потому, что не могла купить, а потому что любила. Каждый шов – ее руки. Она говорила: «Когда ты что-то делаешь сам, это уже не вещь. Это часть тебя». У нас была квартира в центре города, полная старых вещей: картины в золоченых рамах, фарфор, хрусталь, украшения в шкатулках. И маленькая лавочка – она продавала там свои вещи, антиквариат, ткани.

Влад вздохнул – коротко, резко.

– Когда мне было одиннадцать, она умерла. Инфаркт. Просто легла спать и не проснулась. Я остался один. Меня забрали в детский дом. Там я познакомился с Макаром. Он был моим ровесником, и мы сразу подружились. Вместе сбегали, били тех, кто лез, мечтали выбраться.

Он посмотрел на меня – впервые за весь разговор. Глаза усталые, но ясные.

– Когда мне исполнилось восемнадцать, я получил наследство бабушки. Квартиру. Вещи. Картины. Украшения. Лавочку. Все, что она берегла. Я... продал. Все. До последней картины, до последнего кольца. Деньги пошли на первый бизнес. На то, чтобы мы с Макаром встали на ноги.

Он опустил взгляд на свои руки.

– Знаешь, меня до сих пор грызет совесть. Каждый день. Бабушка бы точно не гордилась мной за это. Она говорила: «Вещи – это память. Продавать память – значит продавать себя». А я продал. У меня осталось только ее ожерелье. С маленькой фотографией внутри – мы с ней вдвоем, ей шестьдесят, мне шесть. Она держит меня за руку и улыбается. Это единственное, что я не смог продать.

Я поднялась, подошла сзади, наклонилась к нему и тихо обняла за плечи. Губы почти коснулись уха.

– Спасибо, что рассказал. Правда спасибо.

Он не отреагировал движением, только слегка повернул голову – слушает внимательнее.

Я продолжила тем же ровным, близким шепотом прямо в ухо:

– Знаешь... бабушка все равно бы гордилась тобой. Не за деньги. Не за бизнес. А за то, что ты выжил. Создал свою сеть. И не упал лицом в грязь. А для памяти не нужно оставлять все, важна только одна маленькая вещица, которая обязательно напомнит тебе об этом человеке. И она у тебя есть.

Влад сидел тихо, не отрывая взгляда от стола, но – он уже не тот, что прятался за молчанием. Когда я закончила шептать ему в ухо, он медленно повернул голову, посмотрел на меня сбоку. Глаза усталые, но уже не закрытые.

– А какое у тебя было детство, Арина?

Голос низкий, слегка хриплый, точно долго молчал.

Я слегка улыбнулась – не для него, а просто так, себе.

– Хочешь знать? Тогда пойдем. Здесь не место для таких разговоров.

Влад поднялся без слов. Мы поднялись по лестнице и остановились у его спальни. Он открыл дверь – просто, без церемоний.

Я зашла следом.

Комната была просторная, сдержанная – серые тона, темное дерево, большие окна. Никакого беспорядка. Никаких лишних деталей. Постель идеально заправлена, точно здесь никто не спит, а только поддерживает порядок.

– Кстати, с сегодняшнего дня ты спишь со мной в одной постели.

Влад коснулся моей щеки, и от этого прикосновения побежали мурашки.

все внутри сжалось. Его пальцы были теплые, знакомые, но в голове мгновенно всплыл Давид: его грубые руки, запах сигарет, то, как он прижал меня к столу, как трогал. Мне стало противно. как его прикосновение до сих пор липло к коже – я вся в его запахе, в его следах.

Я резко отпрянула – не от Влада, от себя.

– Подожди меня здесь. Я схожу в душ. Мне... нужно помыться. Сейчас.

Голос дрожал, хотя я пыталась держать его ровно.

Он посмотрел внимательно – не удивленно, не обиженно. Просто посмотрел точно уже понял.

– Иди. Я подожду.

Я почти побежала в ванную. Дверь закрыла, но не заперла – почему-то не хотелось отгораживаться от него даже замком. Сняла одежду – платье упало на пол. Под душем включила горячую воду – почти обжигающую. Стояла под струями, закрыв глаза, и терла кожу мочалкой – сильно, до красноты, будто хотела стереть не только грязь, но и само воспоминание. Слезы смешивались с водой, но я не плакала громко. Просто стояла и терла, терла, терла.

Не услышала, как дверь открылась. Только почувствовала, как воздух изменился – стал теплее, ближе.