– В машину прыгайте! – машет он рукой в сторону плоской морды УАЗа, захлопывая двери багажника. – Минут сорок назад колонну на перевале накрыли! У нас аврал!

Забираюсь в салон последним. “Буханка” срывается с места так, что я едва успеваю захлопнуть дверь, ударившись плечом о железный борт.

Минут десять трясёмся по кочкам.

Лагерь встречает меня суетой: возле серых кубов пневмокаркасных палаток суетятся люди, гудят дизельные генераторы. Прохожу в самую большую палатку с красным крестом и окидываю взглядом пространство, оборудованное под приёмник для раненых. По стене стоят носилки, отчётливо пахнет свежей кровью.

– Когда там уже приедет наше светило из тыла? – стоя спиной ко входу, громко возмущается какая-то щуплая блондинка, натягивая шапочку и перчатки.

“Светило из тыла” в её исполнении звучит как ругательство. К ней оборачивается другая женщина в таком же хирургическом костюме, но ничего не отвечает, заметив меня.

– Оно уже тут, – усмехаюсь, скидывая на пол рюкзак. – Так себе приемчик известного хирурга.

Женщина оборачивается. На лице маска, поэтому выражения его я не вижу. Но кроме как сучьим язык не поворачивается назвать.

– Да хоть министра, – холодно изрекает она, окинув меня презрительным взглядом с головы до ног, и отворачивается обратно. – У меня четверо бойцов с осколочными. Руки мойте и в операционную.

– Про субординацию не слышали? – хмуро смотрю на неё, но затыкаю эго и быстро направляюсь следом.

– Поговорим про субординацию в перерыве, – удаляясь в дальнюю часть палатки, язвительно бросает на ходу моя новая знакомая. – Добро пожаловать.

– В ад? – обречённо вздыхаю.

2. Победа

На ходу расстегиваю китель и сбрасываю его на стул у умывальников, оставаясь в одних штанах и армейской футболке. Снимаю часы и, обработав руки, позволяю молодому санитару завязать на мне стерильный халат и накинуть тяжелый клеенчатый фартук. Прохожу в операционный блок.

Четыре стола, на каждом – тяжелый пациент. Анестезиологи уже колдуют над системами, вводя бойцов в наркоз. Оперирующих хирургов, как я понимаю, на эту мясорубку всего двое: я и та самая мадам с ядовитым жалом вместо языка.

Быстро осматриваю пациентов, оценивая показания мониторов и характер ранений. Выбираю того, кто тяжелее, и встаю к столу, оказавшись спина к спине с новой коллегой.

Несмотря на спартанскую обстановку, тусклый свет портативных ламп и непривычную раскладку инструментов на столике, руки делают всё на автомате.

– Зажим, – прошу, и медсестра вкладывает мне в руку инструмент.

К нам в тыловой госпиталь бойцы поступают уже после того, как их стабилизируют вот в таких полевых палатках. И, надо сказать, иногда мы там за голову хватаемся, видя, как грубо наложены швы. Переделывать, иссекать края – та еще морока, когда ткани уже рубцуются. Поэтому я по привычке работаю ювелирно, аккуратно ушивая рану, чтобы коллегам не пришлось вспоминать меня “добрым словом”.

– Готово, – бросаю анестезиологу, меняю перчатки и перехожу ко второму столу.

Спина затекла, шея кажется деревянной, а ноги нещадно ноют от неудобной обуви, но нужно продолжать.

Моя коллега юлой носится между столами, то и дело перебрасываясь с медсестрами короткими фразами. Я не вникаю в их суть, полностью сконцентрировавшись на работе.

Поток не прекращается – прооперированных увозят, их место занимают новые. Накладываю последние швы, завершая вторую операцию. Бросаю инструменты в металлический лоток и оборачиваюсь назад, где должна быть каталка с еще одним солдатом, а там – пусто.

– А где остальные? – хмуро спрашиваю.

– Виктория Викторовна уже прооперировала, – моя операционная медсестра глазами показывает на второго хирурга.

Виктория, значит… Победа. Красиво. Имя подходит к характеру однозначно.

Подхожу к ее столу, потягиваясь и на ходу разминая поясницу.

– Помочь?

– Не мешать, – рычит она сквозь зубы, даже не подняв на меня глаз.

Бросаю взгляд на руки в окровавленных перчатках, поразительно быстро стягивающие края раны грубыми широкими стежками.

– В морге и то красивее шьют, – тихонько хмыкаю.

– Пока вы своих двоих вышивали крестиком, я четверых с того света вытащила, – парирует Виктория Викторовна, не сбавляя темпа. – Лучше уж со страшными швами, зато живому, чем с красивыми, но в пакете, да?

– Бесспорно, – пожимаю плечами, покосившись на нее. – Но можно было бы и поаккуратнее.

Из-за шапочки и стерильной маски видно только опущенные вниз длинные светлые ресницы и лучики мимических морщинок в уголках глаз.

Жарко.

Выхожу из операционной в тамбур.

Стянув с себя тяжелый фартук и халат, накидываю китель прямо на мокрую от пота футболку и достаю из баула сигареты.