Слишком большое усилие для человека в его состоянии.

Слишком опасное для него.

— Я тебя отвезу, — говорит он. Голос твёрдый, тяжёлый. — Тебе нельзя ехать одной. Твой муж будет тебя ждать. А я обещал тебя защитить.

Это не просьба. Он принял решение.

— Подожди минуту, — бросает он и разворачивается к шкафу.

Тянется, хватает сорочку, надевает её почти рывком — плечи напрягаются, под кожей ходят жёсткие линии мышц.

На мгновение его перекашивает — едва заметно.

Но он не останавливается.

Как будто боли нет.

Как будто тело — просто инструмент, который он заставляет работать.

А у меня перед глазами — как он час назад бился в лихорадке.

Как его трясло. Как я держала его, боясь, что он перестанет дышать.

— Тебе нельзя! — вырывается у меня. — Ты должен вернуться в постель, а не разъезжать по городу.

— Одну не отпущу.

Он даже не смотрит на меня. Спокойно застёгивает манжеты — точно, выверенно, как в армии.

И только потом поднимает взгляд.

Тёмный, непоколебимый.

И это выводит меня из себя. Не люблю, когда мои пациенты со мной спорят.

— Ты вообще понимаешь, что с тобой было? — делаю шаг к нему. — Ты у меня на руках умирал! Я каждый удар твоего сердца ловила, как благословение…

Голос срывается.

Проклятие.

— Что за зелья ты принимал? — резко киваю на стол. — Твоя кровь была готова свернуться. Ещё немного — и всё. Тебе повезло, что я была рядом!

Он замирает на секунду. Мрачнеет.

И заправляет сорочку под ремень — спокойно, даже слишком.

Молчит. Ни слов, ни объяснений.

И я вдруг ясно понимаю — не скажет.

Больно царапает изнутри. Мы слишком чужие друг другу, чтобы он раскрыл мне свои тёмные тайны.

В груди становится холодно.

— Всё, я готов, — говорит он так, будто ничего не произошло.

Буднично. Ровно. Как если бы я не кричала на него секунду назад.

— Отлично, — выдыхаю. — Просто прекрасно. Мало того что едва живой — ещё и упрямый до безумия.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

— Прости, — говорит вдруг.

Я замираю.

— Я не думал, что будут такие последствия. В первый раз так не было.

— В первый раз? — вскидываю брови.

Смотрю на него пристально.

Он в кресле… но всё равно — красивый. У него голубые глаза, взгляд глубокий и рассудительный. Жёсткое, волевое лицо.

Человек, который когда-то был важным и обладал властью.

Но умеет сказать “прости”.

Как же неправильно, что он теперь такой… Что у него сломан позвоночник и мёртв дракон.

— Не принимай больше то, что принимал, — говорю тише. — Это чёрная магия. Ещё одного раза ты не переживёшь.

Он поджимает губы.

Опять молчит.

И я уже знаю — не послушает. Такие, как он, не отступают от задуманного по просьбе женщины.

— Садись ко мне на колени.

Я моргаю.

— Что?

— Сядь сюда, — повторяет он.

В голосе появляется сталь. Настоящая.

— Ты босая. Я довезу тебя до экипажа. По дороге купим тебе туфли — и поедем в твою больницу.

12

Он смотрит прямо.

Ждёт.

— Нет, — отвечаю я решительно. — Ты болен, тебе нельзя покидать дом, тем более сажать меня на руки. Вернись в постель, я за тебя отвечаю. А моего пациента… если можно, пошли кого-нибудь, пусть его привезут сюда.

Он улыбается.

Но как-то нехорошо, опасно.

Я чувствую неловкость. Будто сказала что-то не то — и не понимаю, где именно ошиблась.

— Я не болен, — произносит он твёрдо. — Поехали.

И прежде чем я успеваю возразить, он тянет меня к себе — резко, без колебаний.

Сажает на колени, фиксируя одной рукой за талию, крепко, почти жёстко. Второй — уверенно толкает колесо.

Я замираю.

Смотрю на него внимательно: цвет лица ровный, живой. Жилка на широкой шее бьётся спокойно, ритмично. Температура тела — нормальная, насколько я могу судить через одежду, но у меня чуткое осязание.

Он действительно в порядке.

Дыхание касается виска.

— Держись за меня, — хрипло говорит он.

Не просьба. Приказ.

Я доверилась ему в темноте ночи и приняла его руку. Доверяюсь и сейчас.

Осторожно кладу ладони ему на плечи.

Сердце бешено колотится в груди.

Он слишком близко.

Слишком.

Под пальцами — движение мышц, твёрдых, как сталь. Тело у него крепкое, несмотря на то, что он прикован к коляске.

Память предательски возвращает ночь: жар, захлёстывающий сознание, бурлящую страсть, и потом — неожиданную мягкость и уверенность, что я — под защитой.

Я сглатываю.

Ладно. Сейчас он действительно в порядке. А если что — я рядом. Я помогу ему.

А ребёнка всё равно лучше лечить в больнице — там уже настроенная система артефактов, которую я отлаживала почти неделю. Дома — на это уйдёт много времени.