Ещё не открывая глаз, вслепую тянется рукой по постели — резко, жадно, стремясь скорее нащупать женщину, с которой провёл безумную ночь.

Нежная. Мягкая. Сладкая.

Она словно вдохнула в него жизнь.

И сейчас ему необходимо прикоснуться к ней. Убедиться, что она рядом.

Рука скользит по смятой простыне.

Пусто.

Холод.

Пальцы замирают на долю секунды, затем проходят снова — медленнее, точнее.

Никого.

Сердце глухо ударяет в грудную клетку. Внутри мгновенно поднимается звериный ужас.

Ушла.

Увидела шрамы. Кресло — ушла.

Он ведь хорошо помнит тот миг ночью — как она коснулась его спины. Как едва заметно вздрогнула. Замерла на мгновение.

Этого достаточно, чтобы понять.

Чудовище.

Он сжимает челюсти.

Перед глазами, словно из тумана, всплывает другой образ — давний, незабытый.

Элизабет.

Лазарет. Запах лекарств. Тусклый свет.

Она стоит в дверях и смотрит на него — так, будто перед ней чужой.

— Я не смогу, Гаспар. Прости.

Губы дрожат. По щекам текут слёзы.

Он тогда ничего не сказал ей.

Только смотрел, как её уводит другой — высокий, крепкий, живой.

Потом был бал в честь его отставки.

Яркие люстры. Звон бокалов. Блеск орденов.

И она — кружится в танце с тем самым мужчиной. Смеётся.

А он — в кресле смотрит на них — муж, который больше не может вести свою женщину в танце.

Развод она попросила тихо, не поднимая глаз.

Он не стал удерживать.

Оставил ей дом, земли, перевёл половину пенсии.

Она была для него всем. Она и их сын. Восемнадцать лет прожили вместе…

И наступила пустота.

Он остался один.

Калека.

До вчерашней ночи.

Губы сжимаются. Дыхание сбивается, но он силой отсекает воспоминание.

Распахивает глаза.

Комната на мгновение плывёт, в ушах стоит гул, но это не важно.

Он уже почти поднимается, почти срывается — плевать на боль, на слабость, на всё — только скорее найти и вернуть женщину — обещал её защитить!

Но он вдруг замирает.

Сквозь тяжёлый гул крови в ушах доносится звук.

Тихий.

Ровный.

Это вода.

Шум душа из смежной ванной.

Он застывает, вслушиваясь.

Ловит каждую вибрацию звука, как хищник, уловивший дыхание добычи.

Не ушла.

Она здесь.

Всего лишь за стеной.

Моется.

Внутри слегка ослабевает напряжение. Не исчезает, а лишь немного отпускает хватку.

Он медленно выдыхает, только сейчас понимая, что всё это время не дышал.

Пальцы разжимаются, отпуская сжатую простыню.

Нужно встать. Одеться.

Не встречать же её так.

Он успевает натянуть брюки, когда раздаётся щелчок двери.

Комнату наполняет её запах — тёплый, влажный, живой.

Она проходит мимо, не глядя на него, и направляется к выходу.

Он медленно поворачивается. Медленно поднимает взгляд, готовясь увидеть на её лице то, что уже видел однажды.

Страх. Отвращение.

— Мне нужно ехать в больницу, — произносит она стальным тоном.

В глазах лёд.

Он хмурится.

Больница? Он причинил ей боль? Ранил?

Что с ней?

Пульс ускоряется.

Тревога поднимается мгновенно — за неё. Теперь — только за неё.

Но сначала — порядок.

Он привык.

— С добрым утром, — произносит он. Голос ровный.

И только потом, тише, осторожнее, чтобы не выдать волнение, добавляет:

— Что с тобой?

11

— Со мной? — прищуриваюсь.

Боже, он думает, что со мной что-то не так…

Он ведь совсем меня не знает — ни кто я, ни чем занимаюсь, даже имени моего не знает…

Это бьёт резко, как отрезвляющий удар.

То, что было между нами ночью — нежность, прикосновения, поцелуи… — рассыпается, как сон, не переживший рассвет.

На грудь ложится тяжёлая, горькая досада.

Моя ошибка. Слишком быстро доверилась.

Он в кресле, едва живой — как он сможет защитить меня?

Глупая.

Наивная.

Мне нужно уходить. Ехать в больницу, провести лечение, попросить денег у санитарок, как нищенка, а потом — бежать. Куда глаза глядят.

Сол может ждать меня там. Конечно, может.

Поэтому, попрошу кого-нибудь из прохожих зайти внутрь и передать куратору малыша выйти на улицу. Договорюсь о новом месте, но сделаю свою работу — малыш может навсегда лишиться слуха, если откладывать.

Медленно выдыхаю. Сжимаю пальцы. Беру себя в руки.

— Со мной всё в порядке, — произношу ровно. — Я — целитель. У меня сегодня пациент. Я уже опаздываю.

Он сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев белеют.

— Ты — целитель, — хрипло говорит он.

По его щеке проходит судорога — короткая, злая, будто от одного этого слова его перекашивает изнутри.

Меня это цепляет.

Но я не буду препираться. Не сейчас.

— Меня ждут.

— Стой. — Он подкатывает коляску, мгновенно сокращая расстояние — как бросок зверя.

Словно испугался, что уйду.