Я стягиваю перчатки, бросаю их в мусорное ведро и разминаю шею до хруста. Сегодня в морге жарче, чем в аду, кондиционер гудит так, словно очень старается охладить помещение, но на самом деле это у него не очень получается, и на задней стороне моей шеи уже выступает пот. Я бросаю взгляд на часы. Еще нет и полудня.

Предсказуемо.

Я нахожусь на середине оформления перевода тела, когда Майки вваливается внутрь с таким видом, будто у него нет дел поважнее, чем раздражать меня. Хотя, будем честны, так и есть.

— Доброе утро, солнышко, — говорит он, протягивая мне стаканчик больничной жижи, похожей на кофе, словно это мирное подношение.

Я с подозрением смотрю на него.

— Он отравлен?

— Мечтай, — Майки прислоняется к стойке, усмехаясь. — Кстати, ты сегодня выглядишь убийственно горячо.

Я не удостаиваю это ответом. Он не ошибается – я знаю, что выгляжу хорошо. Свежая укладка, мой любимый фиолетовый хирургический костюм и достаточно браслетов на руках, чтобы при необходимости задушить ими этого придурка.

— Не разговаривай со мной, пока не пометишь и не упакуешь три тела при тридцатиградусной жаре, — язвлю я вместо этого.

— Черт, Энди. Сначала угости меня выпивкой.

Я выхватываю стаканчик, делаю глоток и морщусь.

— Какая гадость.

— Пожалуйста, — он поигрывает бровями. — Я приношу лучшее для лучших.

Я не отвечаю. Майки воспримет это как поощрение. Он работает здесь почти так же долго, как и я, и, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, его вполне можно терпеть – в небольших, строго дозированных порциях.

Он смотрит на меня мгновение, выжидая.

— Что теперь? — вздыхаю я.

Его улыбка становится шире.

— Слышала об аукционе?

— Каком аукционе?

— Тебе это понравится. И под «понравится» я имею в виду, что ты возненавидишь это всеми фибрами своей души.

Я кошусь на него.

— Ну?

— Это прямо из папки с худшими идеями отдела кадров, — усмехается он.

— Выкладывай, Майки.

— Больница проводит аукцион холостяков – в целях благотворительности. Все одинокие сотрудники в здании должны в нем участвовать: и мужчины, и женщины. — Он делает паузу ради эффекта. — А это значит, и ты.

Я пристально смотрю на него.

— Нет.

— Ага.

— Ни единого гребаного шанса.

Майки посмеивается.

— Это добровольно-принудительно, Каллахан. Наш начальник уже внес твое имя в список.

Я с силой опускаю стаканчик, так что кофе выплескивается через край.

— Они не могут меня заставить.

— Могут. И заставят. Все доходы пойдут в детское отделение. Собираешься воевать с больными детишками?

Он прав. Тот факт, что это «ради детей», делает ситуацию еще хуже, потому что как можно отказать благотворительности и не выглядеть при этом полным чудовищем?

Я громко вздыхаю.

— Это самое манипулятивное дерьмо, которое я когда-либо слышала.

Майки просто в восторге.

— О, дальше – больше. Они собираются напечатать флаеры, чтобы развесить по всей больнице. Я помогаю выбрать твое фото.

Я указываю на него пальцем.

— Я тебя прикончу.

— Ты будешь отлично смотреться на плакате. Может, нам удастся снять тебя со скальпелем в руках…

— Пошел вон.

Он уходит, но ущерб уже нанесен.

Теперь в морге кажется холоднее. Или, может, дело только во мне – мое терпение лопнуло, по коже бегут мурашки от раздражения, которое не имеет ничего общего с гудящим над головой кондиционером.

Так продолжается уже целую неделю – туристический сезон, – что означает, что население города утраивается, как и моя рабочая нагрузка. Больше людей, больше несчастных случаев, больше трупов.

Больше причин сорваться.

Все нормально. С мертвыми легко. Они не жалуются, ничего не требуют, им от меня ничего не нужно. Именно так мне и нравится.

Живые? Другое дело. Они проблемные, громкие и каким-то образом всегда умудряются сделать все только хуже.

Я беру следующую папку и бегло просматриваю ее. Мужчина за шестьдесят. Сердечный приступ. Найден женой в арендованном домике.

Я слышала, она плакала все время, пока они пытались его реанимировать – громко, надрывно, непрерывно.

Горе выматывает.

Как будто я не знаю эту тяжесть. Она сдавливает вашу грудь, пока дыхание не становится выбором, который вы, возможно, больше не хотите делать.

Но именно в той тишине, что наступает после, – в затишье после бури, – я делаю свою лучшую работу.

Я мою руки, позволяя воде стать горячее, чем нужно, и бросаю взгляд на часы. До конца рабочего дня сталось всего три часа. Я смогу пережить это время.

Наверное.

Возможно.

В кармане жужжит телефон. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. Шей.

Я достаю телефон, отвечаю и зажимаю его между ухом и плечом.

— Расскажи мне что-нибудь хорошее, — говорю я и тянусь за следующей папкой.

Голос подруги пробивается сквозь помехи, яркий и хаотичный.