— Ты же знаешь, что я к тебе неравнодушен, — сказал я, когда мы перестали смеяться. На глазах были слёзы — и я не был уверен, сколько от смеха, а сколько от всего остального.

— Чёрт, — сказала она, — я это знаю. Ты просто парень. Ты просто человек, ищущий свой путь. Я тебя не ненавижу за это, Том.

— Так что нам теперь делать?

— Думаю, мы расстанемся.

— Тебе больно?

— Да. Не буду врать тебе. Да.

— Просто это…

— Я люблю тебя, Том. — Она подняла руку. — Тссс. Не пытайся изрыгнуть что-нибудь глупое. Тебе не нужно ничего говорить. Я просто хотела сказать это тебе, потому что это то, что я чувствую. Я люблю тебя.

— Спасибо. И я…

— Нет, — сказала она снова. — Стоп. Не говори.

— Лорен…

— Не надо, — настаивала она. — Пожалуйста. Не надо. Я возненавижу тебя, если ты скажешь.

Я промолчал. Через несколько минут Лорен подползла ко мне и положила голову мне на грудь, а я обнял её за плечи. Она казалась маленькой и беззащитной — так, наверное, ощущаются на руках собственные дети.

Когда она уснула, я прошептал ей в ухо:

— Я тоже тебя люблю.

* * *

Я проснулся от первых полосок рассветного света, бросавших белые прутья сквозь витрину бара. С трудом повернул голову — щурясь от смены освещения. Лорен вздохнула и проснулась беззвучно. Посмотрела на меня тёмными, печальными глазами. Мне хотелось поцеловать её, но я не стал. Я всё ещё пытался осознать тот факт, что вообще уснул.

— Это был сон? — прошептала она.

Мы всё ещё были в «Фулкруме», так что никаким сном это не было.

— Нет. К сожалению.

Мы встали. Спина ломила, шея онемела. Я прошёл к передней части бара. Скотт спал, похрапывая на старой фортепьянной эстраде. Деррик и Джейк завалились у стены — в руках у Джейка стояла наполовину опустевшая бутылка Glenlivet. Чарльзы и Кэти Боуман свернулись на полу, накрывшись пальто. Повар «Фулкрума» — парень, чьего имени я так и не узнал за всей этой кутерьмой — спал, уткнувшись прямо в стойку и пуская слюни. В одной из ниш в глубине бара Тори тихонько похрапывала — скатерть вместо одеяла была подоткнута под подбородок.

Не спал только Виктор. Как и обещал, он оставался на своём табурете и смотрел в витринное стекло, пока солнце поднималось в дальнем конце Мейн-стрит. Золотой свет стекал по булыжникам и бросал жёлтые блики на висок Виктора.

Я подошёл к Виктору сзади — жуки по-прежнему цеплялись за стекло «Фулкрума». Снаружи машина всё так же была зажата под погнутым фонарным столбом, единственная фара светила в пустоту, дверь со стороны водителя распахнута настежь. Водительница лежала посреди улицы — оболочка человека. Курчавые волосы запеклись от крови, голые ступни были невозможно белыми. Лица я не видел — оно было прижато прямо к мостовой, — и за это я был благодарен.

— Ночью что-нибудь происходило? — спросил я Виктора.

— Утро пришло, — сказал он ровно. — Полагаю, это лучшее, на что мы могли надеяться.

Лорен подошла сзади, обвила рукой мою грудь. Её запах был везде на мне. От этого мне было хорошо.

— Как вы думаете, это конец света? — спросила она. — В смысле, по-настоящему. Настоящий чёртов конец света?

У меня не было ответа. Если у Виктора и был — он его не произнёс. Мы трое стояли в полном молчании.

Потом мне показалось, что я слышу фортепьянные клавиши. Я посмотрел через зал и мог поклясться, что вижу призрак старого пианино на эстраде, прямо там, где спал Скотт. Чёрт, я видел его с такой ясностью, что всё остальное в баре поблёкло в сравнении. Я держался за этот образ, не желая его отпускать, хотел сохранить его навсегда. Но, как и всё остальное, он в конце концов рассеялся, и меня захлестнула печаль от того, что я наблюдал, как он уходит. Это было пианино. Чёртово пианино.

— Смотрите, — сказал Виктор.

Я снова повернулся и поначалу не мог понять, что он видит.

— Что? — сказал я. — Скажите. Что там?

— Жуки. Смотрите на них.

Я смотрел. К стеклу по-прежнему прилипло около шести особей. Я уставился на ближайшего — зелёное, бананообразное тельце, прижатое к стеклу, шесть ног, как крошечные сросшиеся косточки. Оно смотрело сквозь стекло — и там были его глаза: два дрожащих бассейна жидкой ртути за прозрачными экранами, смотревших прямо на меня, по крайней мере на секунду. Затем, по мере того как солнечный свет медленно полз по Мейн-стрит, я увидел, как тельце насекомого начало чернеть и обугливаться — и осыпаться хлопьями в мягком дуновении раннего утра. Оно чахло под солнечными лучами на моих глазах. Я подумал об изюме из винограда и о вампирах, рассыпающихся в прах. Существа на стекле обугливались и разваливались, когда на них падал солнечный свет. Одна за другой их сухие оболочки опадали на тротуар, скукоживались, как струпья, и превращались в серый порошок.

— Не верю, — сказала Лорен.

Но это происходило. Мы смотрели, как это происходит.