Я отвернулся и пошёл обратно в зал. Но не на свой табурет — я прошёл за стойку и принялся расставлять бокалы для вина вдоль одной её стороны — один за другим. Когда их набралось около дюжины, я взял шланг и брызнул воду в каждый — разные количества, всё больше по мере продвижения вдоль стойки.

Джейк наблюдал и хихикал.

— Вот это да, — сказал он. — Ты пьян. Что это ты такое делаешь?

— Единственное, что умею, — ответил я.

Я закончил наполнять бокалы и убрал шланг под стойку. Там лежал поднос с приборами; я выбрал две столовые ложки и взял по одной в каждую руку, как барабанные палочки. Я видел, как свет стойки отражается в воде и искрится на краях бокалов.

Я начал играть.

С закрытыми глазами, работая исключительно на инстинкте, я ударял ложками по бокалам, извлекая серию перезвонов, которые поднимались вверх и смешивались, образуя звук, образуя песню. Это была джазовая мелодия, которую я исполнял когда-то на пианино — прямо вон на той тёмной сцене, где сейчас спал Скотт Смит, — и она пришла так, словно была голодна. Я дал ей волю. Дал ей вытечь наружу. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как усмешка Джейка сходит на нет, уступая место изумлению… а затем безыскусному покою, пока я без усилий переводил его из одного слоя бытия в другой. Точно так же мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Скотт проснулся и теперь сидит на эстраде — той самой, где я когда-то играл несовершеннолетним пацанёнком, — и мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: Деррик Улмстед сел и тоже смотрит на меня. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: девушки переместились к стойке и смотрят на меня в общем безмолвии. Мне не нужно было открывать глаза, чтобы знать: старый Виктор Пиблз повернулся на своём табурете у окна и смотрит на меня глазами-щёлочками.

Я играл. И в мыслях я был в каком-то задымлённом клубе где-то на восточном побережье, и музыка отражалась от стальных перекрытий этого безымянного клуба, смешивалась с табачным дымом и острела от чужого пота, бархатные кулисы сцены были пропитаны этим, толпа — ничто, кроме безликих силуэтов в синем свете прожекторов, барабанный бой в пальцах — эхо барабанного боя в душе, в душе, в душе…

Последняя нота прозвучала, растянувшись. Я держал её столько, сколько она хотела, сколько была способна.

Когда я открыл глаза, они все стояли и смотрели. Казалось, их молчание будет длиться и длиться, затягивая, как чёрная дыра, в которую, как говорят, уходит свет прямо в бесконечность, — поэтому я положил ложки и с улыбкой сказал:

— Надеюсь, не помешал.

— Это было прекрасно, — сказала Лорен. Потом покачала головой. — Нет. Это больше, чем прекрасно. Это было… это было сверхъестественно. То, что ты только что сделал, Том, — это удивительно.

Я вышел из-за стойки и обнял Лорен. Она ответила объятием. Потом отстранилась и посмотрела мне прямо в лицо.

— Ты дрожишь, — сказала она. — Что-то не так. Я не про очевидное.

— Думаю, хочу снова попробовать позвонить маме.

— Хорошо.

Я отошёл в тёмную часть бара и снова набрал родительский номер. На этот раз телефон звонил и звонил, никто так и не взял трубку. Через некоторое время я повесил и перезвонил. Всё равно звонило. Никто не ответил.

Я почувствовал Лорен рядом в темноте ещё до того, как она заговорила. Я чувствовал её духи. Собрал ноги под себя и сел на пол. Здесь было темно; я едва различал её лицо.

— Ты звал меня сегодня вечером, чтобы сказать что-то, — произнесла она. Голос был как у человека, говорящего по AM-радио. — Что это было, Том?

— Забудь.

— Нет. Я хочу знать. Это важно для меня.

Важно? Теперь это ничего не значило. Мы могли бы быть на обратной стороне Луны — и всё равно ничего бы это не значило.

— Скажи мне, — сказала она.

Тогда солги , — произнёс скользкий голосок в глубине сознания. Солги ей. Теперь уже не важно. Скажи то, что ей будет хорошо слышать. Скажи то, что и тебе самому будет хорошо.

Это имело смысл.

Я сказал:

— Я собирался расстаться с тобой.

Слова повисли между нами — темнота удерживала их в воздухе дольше, чем было нужно.

— Я знаю, — сказала она после долгой паузы.

— Знала? Тогда зачем ты спросила?

— Потому что хотела увидеть, что ты мне скажешь. После всего этого. Хотела посмотреть, скажешь ли ты мне правду.

Я внезапно рассердился.

— Что это, какое-то испытание?

— Не обольщайся, Том. Это не всё про тебя, знаешь ли.

— А про кого?

— Про нас. Или про меня. Или… не знаю. Про любого. Про людей вообще.

— Не понимаю тебя.

— Думаю, мне просто нужно было знать, что в человечестве ещё осталось что-то хорошее. — Силуэт её пожал плечами. — С учётом того, что мы, похоже, на грани вымирания.

Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. Смех вырвался из меня, как извержение вулкана. Лорен тоже засмеялась, и от этого я засмеялся ещё сильнее.