Но появилось у неё и новое увлечение. На досуге она мастерила корабли в бутылках — крошечные парусники, что выстроились на полке в её каюте. Должно быть, дело было в крови: один из её братьев был лодочным мастером, — и здесь, в долгие глухие ночи, у неё нашлось время для возни с моделями.

Под конец доктор Трэвис вручил мне пачку писем и посылку с книгами, о которых я его просил. Хорошо было снова увидеть старого британца, пусть и мельком. Едва матросы закончили выгрузку, капитан Андерсон в тот же вечер снялся с якоря — он, как всегда, отставал от расписания. Я с тоской смотрел вслед судну, которое всё уменьшалось, пока не скрылось за изгибом фьорда.

Пока матросы с упряжными собаками перевозили снаряжение и провиант из лагеря в бухте на плато, я спрятал бумаги во внутренний карман куртки. Среди них было одно особенное письмо — его я хотел вскрыть не раньше, чем окажусь в палатке. На ветру бумагу попросту разорвало бы. К тому же я остерегался выдать исландцам, что силы для работы черпаю в строках фройляйн Блум.

В глазах своих людей я был молодым, но непреклонным учёным и искателем приключений, единственным — наряду с Яном Хансеном и их соотечественницей Марит Рагнарсдоттир, — кто пережил Шпицбергенскую экспедицию. Им и в голову не приходило, что я чувствую, разворачивая розоватую бумагу верже, вдыхая аромат духов Кати Блум и видя её размашистый почерк. Это оставалось моей тайной — то, что ждало меня дома по возвращении, я не желал делить ни с кем.

Когда я добрался до плато, мужчины как раз заполняли склад. Несколько дней назад, копая в сугробе за домом, они наткнулись на крепкий ледяной свод и устроили в трёхметровом тоннеле кладовую. У северной стены ещё громоздились десятки тюков и ящиков, которые пока некуда было убрать: погреб следовало сперва расширить.

Я с удовлетворением оглядел постройку. Станция росла день ото дня и уже простирала свои отростки во все стороны. Ещё вчера поднялись стены последнего домика — теперь была готова и столярная мастерская. Наружные стены обмазали смолой и снабдили железными кольцами на случай бурана: я по собственной шкуре знал, что Чёртова равнина носит своё имя по праву.

Тот, кто думал, что здесь можно укрыться от стихии, был либо глупцом, либо горячей головой. Трое моих товарищей сложили в этой экспедиции головы. Пока я вёл проект, а Марит — стройку, никто больше не погибнет; за это я готов был дать руку на отсечение.

До сих пор всё шло гладко, и только стук, доносившийся из шахты, отзывался во мне сосущей тревогой под ложечкой. Хансен никак не мог оставить в покое скоб-трап. Когда удары наконец стихли, их сменили звуки банджо. Должно быть, его как раз поднимали наверх на страховочной верёвке.

Через несколько минут в дверном проёме показался рослый северянин, которого все по-прежнему звали «китобоем из Ростока». На нём были латаные грязные штаны на лямках и поверх — застиранная вязаная безрукавка. Через плечо висело банджо — на нём осталось всего три струны, и выглядело оно таким же побитым, как и хозяин.

После экспедиции волосы Хансена отросли и стали жёсткими, как щётка, и так же топорщились пучки жёлтых бакенбардов, придававших ему лихой вид. Должно быть, потому-то люди и уважали его больше всех. Хотя я числился техническим и научным руководителем, у Хансена была та хватка, которая зажигает мужчин. Этого мне как раз и недоставало. Не в последнюю очередь поэтому я и нуждался в его поддержке — но первые трещины уже намечались.

Китобой ковылял мне навстречу на двух костылях. Ниже левого колена ноги у него не было. Через три дня после нашего спасения доктору Трэвису пришлось ампутировать её на борту «Скагеррака» из-за тяжёлого обморожения. Хансен ни разу не попрекнул меня этим. Напротив — то и дело повторял, что обязан мне жизнью: ведь это я вырвал его на Чёртовой равнине из лап смерти.

Любого другого такая участь навсегда отвадила бы от острова — но не Хансена. Раз уж даже Марит осталась здесь, он ни за что не желал сдаваться.

— Провиант и остальной стройматериал прибыли, — сказал я.

— Слыхал. — Хансен шагнул на солнце и заслонил рукой глаза. Они всё ещё были привычны к свечному свету и темноте шахты.

Он стоял, щурясь, и казался отчего-то безучастным. На поясе с инструментом у него болтались последние железные скобы — те самые, что он собирался ещё закрепить. Поначалу он отнёсся к исследованию шахты скептически, но теперь идея спуска в её глубины завладела им как наваждение, словно бездна притягивала его к себе магнитом.

Эта перемена в Хансене сперва ускользнула от меня. Марит заметила её куда раньше, но теперь и я уже не мог закрывать на это глаза. Так дальше продолжаться не могло — следовало искать выход.