В городе есть особняк с видом на замок и респектабельным владельцем. Но под его фундаментом, на акрах земли, дети всех возрастов работают на своеобразном «колесе». Их услуги — их тела, а потребители — взрослые. Особого рода взрослые — те, у кого редкий аппетит, о котором не говорят в приличном обществе.

— В детстве меня научили, как ложиться со взрослыми. И с мужчинами, и с женщинами. Мне показали пути удовольствия и утоления их аппетитов. Это ремесло, которому обучают для множества предпочтений.

Капли пота выступают у меня на шее, словно паучки, вылупляющиеся и бегущие по спине.

Для таких взрослых нет слова. По крайней мере, не в этом городе.

Он щадит меня, не вдаваясь в подробности своего первого раза, не рассказывая о приобретённых навыках. Но упоминает, что смог содержать семью, приносить еду и давать им всё необходимое.

Он адаптировался к новой жизни, где у него было только голое тело, нежеланные прикосновения, ласки и звуки чужих людей, которые могли быть родителями — даже дедушками и бабушками для юного Найлза.

Он справлялся, хотя приступы плача и мысли о самоубийстве посещали его после долгих изматывающих ночей.

Он выдерживал.

До шестнадцати лет.

— Я открыл своё новое предназначение в ту ночь, когда Шарлотта запросила мои услуги на три дня. Она щедро заплатила и даже предложила оставить мне украшения для моей матери. Но за эти долгие часы, в течение трёх дней и ночей, я быстро понял, что Шарлотта родилась мужчиной. — Его глаза стекленеют, будто его насильно тащат через воспоминание, которое он хотел бы забыть. — Я видел много странного в том особняке. Много. Тогда это не было самым странным, поэтому я не беспокоился. Шарлотта носила густой макияж, задавала правильные вопросы о моей жизни, о семье, осыпая меня комплиментами о том, каким красивым юношей я стал. — Он сжимает губы и вздыхает, как мужчина, признающийся жене в измене. Стыд заставляет его закрыть глаза, пока он подбирает слова. — Когда я расскажу, что было дальше… ты почувствуешь отвращение в глубине живота и больше не сможешь смотреть мне в глаза. Всё, что ты увидишь — это уродство того, что я сделал.

Впервые он выглядит человеком. Маленьким мальчиком, наивным и испуганным. Никакой маски Купидона. Даже мании пациента. Просто Найлз.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, он продолжает.

— Шарлотта оставила украшения и деньги на столе, когда наше время закончилось. Я был в восторге, увидев, сколько она переплатила… Пока не увидел оставленное для матери ожерелье. Золотая цепочка с медальоном, на котором был изображён младенец Купидон, стреляющий из лука. Когда я перевернул его, там было написано: «Гармония и Чарльз Оффборт». — Он смотрит на меня ожидающе, будто я должна понять скрытый намёк. — Чарльз Оффборт — мой отец. Он взял ожерелье, когда ушёл. Чарльз Оффборт стал Шарлоттой.

13

Любовь Купидона

Нет.

О Боже. Горячая слюна скапливается у меня под языком. Ногти впиваются в бёдра. Я задерживаю дыхание, запирая его в груди. В голове мелькают образы: Найлз проводит три дня с женщиной, у которой мужские гениталии. Его детство с отцом, который рубит дрова, укладывает его спать. И всё привело к этому.

— Найлз… — Моя челюсть не смыкается.

Закрой рот.

— Мир стал таким уродливым, не так ли? Любовь растворилась, как дым от сигары. Унеслась ветром. После этого я знал только отвратительную любовь. Такую, как у Шарлотты. Но настоящая любовь — нежная, сладкая, с пушистыми крыльями — она возрождается из пепла уродства.

Грудь горит от отвращения. Не к Найлзу, а к его отцу.

— Тогда я решил, что это моя миссия. Мой священный долг. Найти настоящую любовь и выкопать её из пепла.

Он рисует на губах грустную улыбку.

— Поэтому ты начал похищать людей? Запирать их в подвале на дни?

Сьюзиас рассказывала, что его поймали за удержанием молодых мужчин и женщин. Только по двое в подвале. Женщин насиловали, обоих морили голодом.

— Я подбирал пары. Убеждался, что они — родственные души. Затем похищал их, оставляя без выбора, кроме как найти любовь в тёмном и безнадёжном месте. Мужчина находил в себе смелость защитить женщину, в которую влюблялся.

— Но зачем?

Найлз бьёт кулаками по матрасу.

— Потому что я не могу жить в мире, где единственная любовь, которую я видел, была от таких, как Шарлотта!

И это я могу понять.

Так он справлялся с ужасом, наполнявшим его сердце.

— Сказав это вслух… ты понимаешь, почему твой разум цеплялся за образ Купидона?

Найлз хмурится, его взгляд становится жёстким.

— Ты всё ещё не веришь, что я Купидон, — обвиняет он с ноткой предательства в голосе. Он быстро отводит взгляд. — Кто я, если не любовь? — вздыхает он.

— Ты злишься и испытываешь отвращение к себе, — отвечаю я. — Ты должен простить не только отца, но и себя. Думаю, тот, кем ты был, — неизмеримо лучше этой новой личности, которую ты себе придумал.

— Почему ты так считаешь?