— Все нормально, просто зацепилась за неровность на льду. Им бы уделить внимание этой проблеме.

Мы оба знаем правду, но не разоблачаем ее ложь.

— Лотти, — говорит Ашер.

Это прозвище я не слышала от него с тех пор, как они были детьми.

— Я в порядке, — она по-прежнему не смотрит на него.

— Нет, не в порядке, — Ашер не успевает сказать больше: двери катка с грохотом распахиваются, и внутрь вваливается остальная хоккейная команда.

— Ухожу, — бормочет она, словно отдает себе приказ. — Я ухожу.

Следую за ней к скамейке, держась рядом, будто мое тело само знает, что нужно ее оберегать, даже если она за это меня прибьет.

Она резко садится, кладет руки на колено, дышит прерывисто.

Я опускаюсь рядом и смотрю, как она притворяется, будто не злится.

Не получается.

Голоса команды становятся громче. Ближе. Кто-то смеется.

Плечи Шарлотты напрягаются от этих звуков.

Она ненавидит, когда кто-либо видит ее такой.

Два года назад она каталась на другом катке.

На другом уровне.

Девятнадцать лет. Национальные соревнования. Настоящие судьи. Настоящее давление. Реальный шанс — то, ради чего она упорно трудилась.

Она упала при выполнении прыжка.

Тяжелое падение. Все пошло… не так.

Разрыв передней крестообразной связки. Поврежден мениск. Разрыв медиальной коллатеральной связки.

Она восстановилась, но шанса кататься профессионально больше не будет, а это была ее мечта. И вот, спустя два с половиной года, она все еще справляется с последствиями того, как все рухнуло прямо у нее на глазах.

Некоторые травмы не заживают так, как хотелось бы. А некоторые проникают глубже, чем под кожу, и впиваются своими когтями.

Шарлотта потирает место под леггинсами, где остался шрам.

— Ненавижу, что это до сих пор так действует, — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Я не знаю, что сказать. Тут особо нечего говорить. Поэтому я просто обнимаю ее за плечи и прижимаю голову к ее голове, позволяя ей опереться на меня, пока мы слушаем, как хоккейная команда начинает тренировку.

4

Совет четвертый: сосредоточься на голове — все ощущения зарождаются именно там.

В библиотеке непривычно тихо для пятничного дня.

Что, наверное, логично. Большинство людей моего возраста сейчас занимаются чем-то куда более увлекательным, чем пытаются доделать задание по бизнесу с измученным мозгом и глазами, которые… будто бы в скорлупе.

Вот такое вот ощущение — «в скорлупе».

Я шумно выдыхаю и заставляю себя продолжить читать, скользя взглядом по строчкам, и впитывать слова, но ничего не выходит.

С губ срывается стон, я снова стукаюсь лбом о книгу и зажмуриваюсь.

Зачем я так с собой?

Стул рядом отодвигается, кто-то тяжело опускается на пластик. Я поднимаю голову и слегка округляю глаза, увидев Ашера: он смотрит на меня, уперев локти в стол.

— Что… — я озираюсь по библиотеке, потом снова смотрю на него, — что ты здесь делаешь?

Он повторяет за мной, потом наклоняет голову:

— Боишься, что тебя увидят со мной, Айви?

— Не в этом дело, — я качаю головой. — Просто ты не очень… — машу рукой, не заканчивая фразу.

— Не очень? — он подается вперед, взгляд тяжелый, на губах начинает расползаться усмешка. — Не очень что?

— Незаметный.

— Я незаметный? — он произносит это так, будто не понимает значения слова, и я раздраженно вздыхаю.

— Что ты здесь делаешь? У тебя разве нет какой-нибудь вечеринки?

Я надеюсь, что есть. Потому что тогда он не будет сидеть здесь со мной, за этим столом в университетской библиотеке, где нас может увидеть кто угодно.

И я знаю, что вечеринка есть, ведь Леон как раз уже там, как и на каждой его вечеринке.

— Пропустил, — он упирается локтями в стол и смотрит на меня. — Мы начинаем твои уроки.

Я чуть не давлюсь:

— В библиотеке? — я оглядываюсь на соседей и понижаю голос. — Ашер…

Он усмехается, наклоняется, достает толстую книгу и с громким стуком бросает ее на стол. На нас оборачиваются.

Мой взгляд падает на книгу, потом резко возвращается к его насмешливым глазам.

Учебник по анатомии человека.

Ашер начинает листать страницы, а я снова сосредотачиваюсь на книге, чувствуя, как горят мои щеки — хотя это просто книга.

И вдруг передо мной возникает полностраничная схема пениса, аккуратно подписанная во всех деталях.

— Итак, — произносит Ашер, внезапно принимая шутливо-профессорский тон, — урок первый: мужская анатомия.

Я снова окидываю взглядом помещение. Библиотека почти опустела, только мы и библиотекарь, которому совершенно все равно.

Ашер не теряет ни секунды, его рука перемещается с одного места на другое.

— Именно здесь сосредоточена большая часть ощущений, — он постукивает пальцами по кончику пениса. Я стараюсь не всматриваться слишком пристально. — Очевидно, это головка пениса. Удели ей внимание — и получишь реакцию.

Жар поднимается по моей шее.