Устроился на чурбаке поодаль, подобрал прутья и продолжил плетение, чтобы руки были заняты, да и чтобы не привлекать лишнего внимания. Впрочем, Тобас не то, чтобы стал скрывать свои умения, наоборот, работал на публику, демонстрируя всё, что может показать.

Встал перед первым бревном, закрыл глаза. Постоял так минуту, другую, и я уже начал думать, что он просто стоит и отдыхает под видом медитации, но тут кое-что заметил. Тонкие, едва различимые нити Основы выходили из груди Тобаса, медленно окутывали руки и спину, и уходили под кожу.

Потоки двигались плавно, без рывков, как жидкое стекло, и по тому, как ровно они ложились на тело, было видно, что паренёк делает это не в первый раз. Так он простоял минут пять, дышал ровно, лоб нахмурен, челюсть сжата, и по лицу было видно, что прямо сейчас этот несносный задира занимается чем-то действительно серьёзным и трудным.

А затем всё случилось в одно мгновение: из рук в лезвие ударила волна Основы, которая плотно сконцентрировалась на самой кромке ровно в момент удара о дерево. Топор вошёл в древесину практически по обух, и обрубок повис на полоске железной коры, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Ну что, понял, как это выглядит? — Тобас ухмыльнулся, заметив выражение на моём лице. — Да, такое далеко не каждому под силу, я понимаю, что это может вызывать зависть, — он развёл руками с деланой скромностью. — Но это далеко не всё, на что способны настоящие практики!

— Ну куда нам, обычным строителям, — пожал я плечами.

Я и не думал скрывать собственное изумление, и Сурик тоже смотрел на всё это завороженно, с открытым ртом и горящими глазами. Вот только удивило меня совсем не то, что Тобас такой сильный, а кое-что другое. Я не увидел ничего принципиально нового, вот, что действительно удивительно.

Мои прежние попытки использовать путь Разрушения выглядели слегка иначе, Основа у меня концентрируется по-другому и идёт не снаружи, а изнутри, но суть та же: собрать энергию, направить в инструмент, высвободить в момент удара. Тобас просто делает это чуть иначе, выводит потоки наружу и пропускает через тело, как через проводник. Смогу ли повторить? Не знаю, тут нужна практика. Как пойду в следующий раз рубить железные деревья, так и проверю.

Тобас тем временем распалялся с каждым новым ударом. Второе бревно раскололось быстрее первого, третье вообще разлетелось на два ровных куска с одного замаха, и с каждым разом концентрация Основы на лезвии становилась плотнее, а удар точнее. Надо отдать должное, сил у него побольше, чем у меня, всё-таки он тренируется, как бы лениво это ни выглядело со стороны. Железное дерево поддавалось ему увереннее, чем мне, и куски получались ровнее, что для угольной ямы только на пользу.

Куча брёвен таяла на глазах. Тобас вгрызался в работу с яростным упрямством, подстёгнутым собственным хвастовством, и каждый новый удар сопровождался коротким сосредоточенным выдохом. Пот лил с него ручьями, лицо побагровело, но останавливаться он не собирался, потому что отступить сейчас означало бы признать перед оборванцем, что великий практик выдохся.

В конце концов здоровенная куча поленьев железного дерева лежала аккуратно нарубленная, а Тобас сел на ближайший чурбак, тяжело опустил руки между коленей и через минуту завалился набок, прямо на траву. Глаза закрылись, дыхание выровнялось, и ещё через пару минут раздалось мерное сопение, парень уснул крепко и бесповоротно. Ну и пусть, заслужил, теперь уже по-настоящему заслужил.

Я посмотрел на результат его трудов и мысленно прикинул объём. Хватит не только на ближайший обжиг, но и на запас впрок, так что в ближайшие дни не придётся отвлекаться на заготовку топлива для угольной ямы. Всё-таки и от Тобаса бывает толк, если правильно направить его энергию в нужное русло.

Продолжил свою медитацию Основа опять потекла ровным теплым потоком, и мысли наконец-то перестали скакать по голове и биться о стенки черепной коробки. Верша получалась аккуратной, горловина вышла отлично, и я уже прикидывал, куда бы её поставить, когда тишину двора нарушили голоса.

Узнал голос Хорга, потом Гундара, а третий голос, негромкий и тяжёлый, слышишь не столько ушами, сколько загривком. Староста пожаловал собственной персоной.

Вскоре все трое спокойно зашли во двор как к себе домой и продолжили беседовать на ходу. Хорг что-то объяснял, жестикулируя своими лопатоподобными ладонями и время от времени тыча пальцем в сторону ворот, откуда они пришли.

Говорил о том, почему разобрали часть частокола и зачем убрали старые ворота, и в голосе его звучала непривычная терпеливость, словно объяснял прописные истины ребёнку, который никак не хочет их запоминать. Гундар шёл рядом и молчал, как ему и положено, а староста слушал, не перебивая, и лицо его не выражало ровным счётом ничего.