– Ты прекрасно знаешь, что это не в счёт. Она носила эту фамилию лишь номинально. А вовсе не потому, что вышла за меня! Точнее – вышла, но не по-настоящему. Ну, то есть по-настоящему, но не сразу.  Тьфу, ты меня запутал! 

       – Я тебя запутал? Да ты сам запутался и остальным головы заморочил! 

       – Сам же всё прекрасно знаешь, так чего же цепляешься? 

       – Я-то знаю. Но может, и ребятишкам тоже расскажешь? 

       Слушая их перепалку, я разглядывала фотографии на левой стороне разворота. Джейми выглядел просто монументально на портрете, судя по костюму, начала восемнадцатого века. Но не его изображение привлекло моё внимание, а маленькая чёрно-белая фотография, не больше половины моей ладони, примостившаяся рядом. На ней был изображён худенький, измождённый до полупрозрачности ребёнок с короткостриженными светлыми волосами и огромными серыми глазищами в пол-лица, под которыми разливались не менее огромные синяки. Тоненькая шейка торчала из слишком широкого ворота белой рубашки, под воротником был повязан галстук, похожий на тот, что носят скауты. Ниже было написано «Настя в 10 лет». Господи, этот ребёнок выглядел лет на шесть, не старше, к тому же не понятно, как в таком хрупком тельце до сих пор теплилась жизнь? Я перевела взгляд на семейную фотографию. Да, рядом с Джейми она выглядит крошечной, но, учитывая его габариты, у моей мамы (вот я и назвала её так, впервые, пусть и мысленно, но я это признала) вполне обычный, средний рост. И она выглядит абсолютно здоровой, румяной, весёлой, стройной, но совсем не хрупкой. Так что же с ней случилось в детстве, в каком концлагере она побывала, чтобы так ужасно выглядеть?

       – Господи, кто же довёл её до подобного состояния? – потрясённо выдохнул Эдвард у меня над ухом. Видимо, наши мысли шли в одном направлении. 

       – Нет-нет, ничего такого. Не пугайтесь. Никто её не «доводил». Просто она была больна. Очень сильно больна, практически смертельно. Я едва не опоздал. – Джейми громко сглотнул, видимо, представив себе такое развитие событий. 

       – А сейчас?.. – я не уточнила, но всем и так было ясно, о чём я спрашиваю. 

       – Сейчас всё прекрасно. Наша кровь творит чудеса. Настя полностью поправилась. Но когда я впервые её увидел... 

       – Расскажи! – попросила я. 

       – Что ж, слушайте. Дело было больше тридцати лет назад, в то время у Америки с Россией, а точнее – с Советским Союзом, была холодная война, и проникнуть за железный занавес было весьма не просто. Мы и не стремились – хотя документы у нас практически идеальные, но всё же не настоящие, и лишний раз засвечивать их во всяких посольствах и других не менее дотошных организациях мы избегаем.

       Но в тот раз я поступил вопреки всем нашим правилам. Маленькое отступление – наша семья богата. Очень. 

       – Наша тоже. Очень, – улыбнулся Эдвард. 

       – Верю. Ну, так вот, мы спонсируем довольно много всяческих благотворительных проектов. И в тот раз я курировал организацию, которая занималась тем, что посылала в другие страны врачей для обмена опытом, консультаций и другой помощи. И тут случилось так, что, благодаря какому-то чуду, железный занавес чуть приподнялся, и появилась возможность отправить в Москву несколько детских врачей, а так же волонтёров с лекарствами и подарками. Визит намечался короткий, всего на несколько дней. Что именно побудило меня присоединиться к этой группе? Интерес? Любопытство? Вряд ли. Желание осмотреть достопримечательности? Нет,  я уже бывал в России раньше, и не раз, даже язык выучил, для нас это легче лёгкого. Короче, никаких объективных причин для этой поездки у меня не было. Теперь-то я понимаю, что со мной происходило. Но в тот момент я действовал, как под гипнозом. Задействовал все связи и немалые деньги, добился включения в состав группы, даже с фальшивыми  документами нигде не прокололся. И вскоре уже был в Москве.

       Сначала всё шло нормально, даже рутинно. Каждый день мы посещали одну из больниц, врачи осматривали детей, мы, волонтёры, раздавали им подарки. Конечно, видеть радость в глазах больных малышей уже само по себе награда, но я чувствовал, что мне чего-то не хватает, что-то должно произойти – и не происходит. Но на четвертый день это случилось.