М-да, вот и поговорили. Из памяти Степана я знал, что дело не во мне, а в нем самом. Ерофей просто злой человек. Он постоянно говорил гадости о деревенских, часто разносил лживые сплетни, завидовал тем, кто хорошо зарабатывает, особенно кузнецу. А еще он никогда не помогал бесплатно. Один раз было так, что он стоял и смотрел, как горит дом, в то время как остальные жители помогали хозяевам тушить пожар. Позже, направляясь домой, он проговорился Степану, что не намерен помогать, если за это не платят.

Я еще порылся в памяти Степана, чтобы узнать какие-нибудь подробности из жизни Ерофея, но парень ничего о нем не знал, кроме того, что в деревне лекарь появился за несколько лет до того, как взял его к себе. А откуда он приехал и кто его родители — об этом Степану не было известно.

На следующее утро тучи рассеялись, и теплое солнце быстро подсушило дорогу, поэтому после обеда мы продолжили путь. Местами дорога настолько испортилась, что приходилось толкать повозку сзади, чтобы помочь уставшим лошадям.

— От этого перекрестка версты две будет, — сказал Ерофей, когда мы доехали до перепутья. Перед нами было три указателя, на одном из которых написано «Красногорье». — Скоро прибудем, и чтобы не смел с местными языком чесать. Там шарлатанов, шабашников и прочего темного люда полно. Обворуют — не заметишь, — предупредил он.

Я кивнул, хотя вряд ли мы привлечем внимание того темного люда, про который говорит Ерофей: лошади худые и старые, сами мы грязные, повозка скрипит и дребезжит на каждом ухабе. Никому и в голову не придет, что у нас есть чем нажиться. Скорее, наоборот.

Дорога до Красногорья была намного лучше. Местами укреплена бревнами и камнями. Нам то и дело попадались встречные повозки, наездники и даже целые караваны, направляющиеся с товарами к дальним поселениям.

Вскоре деревья, что плотными рядами теснились вдоль дороги, начали редеть, и появились первые избы с покосившимися заборами. Разомлевшие на солнце собаки лениво брехали, даже не удосужившись подняться на ноги. Где-то блеяли овцы, вдали на безлесном холме пасся табун лошадей.

— Добрались, наконец-то, — выдохнул Ерофей и указал на потемневшую от времени доску, на которой фигурными буквами было написано «Красногорье».

Я слез со скамьи и повел лошадей по дороге, вглубь поселения. Нам встречались угрюмого вида бородатые мужики, которые провожали нас долгим взглядом. Ребятня смеялась над грязными худыми лошадьми и пыталась заглянуть в повозку.

Вскоре дорога повела немного вниз, и мы оказались у небольшой площади, где лавки лепились друг к другу, а в центре стоял грубо сколоченный стол. Возможно, здесь велись какие-то обсуждения или голосования.

Я с интересом осматривался, ведь Степан нигде не был, кроме своей деревни, поэтому из его памяти я не смог выудить информацию об устройстве остального мира. На себе я тоже чувствовал взгляды местных. Некоторые смотрели с любопытством, но чаще с настороженностью. В таких местах не любят чужаков и в каждом видят сначала врага, ведь именно в большие поселения ездят любители легкой наживы.

— Туда, — махнул рукой Ерофей, указав на постоялый двор, над воротами которого висела надпись: «Каждому гостю калач и квас в подарок».

Мы подъехали к добротному зданию с широкими воротами. Ворота были закрыты, поэтому пришлось постараться, чтобы нас услышали. Сначала я колотил по створкам руками, затем в ход пошли ноги.

— Иду, иду. Кто там такой нетерпеливый? Занят я был, занят, — послышался недовольный старческий голос, и ворота со скрипом распахнулись.

Старик в грязном переднике пропустил нас внутрь. Тут же прибежали два парня и, взяв лошадей под уздцы, повели к коновязи, получив распоряжение от Ерофея отцепить повозку и проследить за сохранностью имущества.

— Прошу, отдохните с дороги, — старик указал на навес, под которым стояли столы и лавки. — Я вам сейчас квасу принесу и калачей.

На лавках уже сидели несколько человек. Они неспешно о чем-то беседовали и с интересом посматривали на улицу, виднеющуюся сквозь доски забора. Оттуда слышалась незамысловатая музыка.

Мы заняли крайнюю лавку. Старик вмиг прибежал с подносом, на котором стояли две глиняные кружки с квасом и лежали два больших подрумяненных калача.

Я пригубил квас в надежде, что это будет слегка газированный и сладкий напиток, но разочаровался. Квас был сильно разбавлен, поэтому — почти пресный. Однако калач оказался свежий, хоть и не сладкий.

— Места-то у вас есть? — спросил Ерофей у старика.

— Должны быть, — пожал плечами старик и плюхнулся на лавку рядом с нами. — У хозяина надо спросить.

— Так сходи и спроси, чтобы мы зря время здесь не тратили. Нам переночевать нужно, — повысил голос Ерофей и смерил его недобрым взглядом.

Старик нехотя встал, побрел к дому и вскоре явился с докладом, что места есть. Прежде чем пойти заселяться, Ерофей впихнул мне в руки несколько монет и велел:

— Сходи до лавки и хлеба в дорогу купи. Завтра поутру поедем. Только смотри, — он потряс пальцем у меня перед носом, — чтобы старый, плесневелый хлеб не подсунули, а то сам его будешь есть.

Я ничего не ответил, но велико было желание ухватиться за этот палец и сделать одно-единственное резкое движение, чтобы больше не смел передо мной им трясти.