– Ты понимаешь, что самая популярная поп–звезда в мире пригласила тебя на ужин? – говорит мама.

Видимо, она слышала всё.

Я пожимаю плечами.

– Думаю, она просто хочет поговорить о моём альбоме.

– О, милый, она не хочет говорить об альбоме. Это был флирт.

Я снова пожимаю плечами.

Мама всматривается в моё лицо.

– Ты говорил с Блейк?

– Тебе не нужно спрашивать меня об этом каждый день. Ответ не меняется. Нет. Она со мной не разговаривает.

Её взгляд смягчается.

– Она просто переживает тяжёлый период.

– Она думает, что я никогда её не любил.

– Дай ей время, – советует мама. – Ей нужно пережить это, смириться с тем, что случилось. Она потеряла ребёнка.

– Я тоже его потерял, – жёстко говорю я. – Но все об этом забывают, не так ли?

Она выглядит ошеломлённой.

– Уайатт...

– Забудь. Всё нормально. – Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.

Перевод:

Глава

Глава

51.

Уайатт

Она заставила меня чувствовать

Октябрь

Я так и не увиделся с Молли Мэй во время поездки в Нью–Йорк. Она так и не позвонила, а я не собираюсь связываться с мировой суперзвездой и писать: «Эй... как насчёт того ужина?».

Я встретился с Тоби, который очень хочет поработать со мной в студии. Настолько хочет, что я возвращаюсь на следующей неделе, чтобы начать запись с ним. Вместо того чтобы лететь в Нэшвилл, я возвращаюсь в Бостон, чтобы побыть с родителями до возвращения в Нью–Йорк. Провожу время с нашими собаками, Коротышкой и Бержероном, хотя мне грустно видеть, что Бержерон, наш энергичный хаски, стал менее подвижным. Он стареет, и мысль о том, что его больше не будет рядом и он не будет ходить за мной по пятам, пристально и настороженно глядя на меня… Разбивает сердце.

Но ничто не вечно, верно?

Всё заканчивается, и все, черт возьми, уходят.

Я выхожу на нашу просторную каменную террасу, чувствуя себя более меланхолично, чем обычно. Впервые за несколько недель пью пиво и курю, и это напоминает начало лета, когда я был полной развалиной. Пил пиво по утрам, курил одну сигарету за другой, хандрил и срывался по любому поводу.

Может ли человек так сильно измениться за столь короткий срок? Стать другим? Потому что я чувствую себя другим. Это правда так.

Она изменила меня. И, думаю, к лучшему. Хотел бы я сказать это ей, но мои последние несколько сообщений остались без ответа. Я беспокоюсь, что она наказывает меня за то, что я не писал ей почти три недели после того, как мы уехали из Тахо, но я сделал это ради нее. Я пытался дать ей время на скорбь и исцеление, хотя сама мысль держаться на расстоянии убивала меня.

В последний раз, когда Джиджи связывалась с ней, Блейк сказала, что сосредоточилась на учебе. Вопреки моему желанию, Джиджи упомянула о неотвеченных сообщениях, на что Блейк сказала, что, по ее мнению, нам нужно пространство друг от друга. Конечно, мне было больно это слышать.

Джиджи сказала, что она хотя бы лучше звучала – менее подавленно. Надеюсь, это правда. Мне невыносима мысль о том, что ей грустно, а меня нет рядом, чтобы ей помочь.

– Привет. – Папа выходит на улицу, держа в руке бутылку пива. На нём толстовка «Брюинз», его волосы влажные после душа.

– Привет, – говорю я.

Он садится за столик на террасе, ставя бутылку на колено. Какое–то время он молчит, просто уставившись в темный двор. Затем вздыхает.

– Твоя мама кое–что сказала на днях.

Я смотрю на него.

– Что?

– Она сказала, что ты считаешь, будто никому нет дела до твоей потери.

Чёрт возьми.

– Нет, не смотри так. Она не пытается лезть в твои дела или заставлять тебя говорить об этом.

– Значит, это не она послала тебя сюда?

– Нет. – Он усмехается. – Если честно, она велела мне ничего не говорить. Но я должен был, потому что это нужно было сказать.

– Что именно?

Он делает еще один вдох, выглядя немного встревоженным.

– Я просто хочу, чтобы ты кое–что понял. О том, что значит быть мужчиной.

Я опускаюсь в кресло напротив него, хмурясь.

– Что ты имеешь в виду?

– На нас оказывается большое давление. Мы должны быть сильными, обеспечивать семью. И даже сейчас, когда женщины являются кормильцами семьи, а мужчины остаются дома, это ожидание всё ещё существует. Люди не хотят видеть, как мужчины ломаются. Ни один мужчина не показывает эмоции, не расплачиваясь. – Он делает паузу, как будто тщательно подбирает слова. – Но ты тоже понёс потерю. Может, твоё тело не проходило через это, не ты был в больнице, но ты всё равно что–то потерял. И это нормально – грустить об этом.

Моё горло болезненно сжимается.