За две недели я к этому привыкла, и, честно говоря, мне становится лучше. На прошлой неделе я сдала анализ крови, и уровень гормонов выровнялся. Через пару недель я узнаю, почему мне хочется забиться в угол и умереть: из–за гормональных скачков или из–за того, что я рассталась с любимым мужчиной.

Но это было необходимо. Я должна была применить наше правило, и не только потому, что в глубине души не могу избавиться от страха, что он остался со мной только из–за беременности. Теперь я уже никогда не узнаю, так ли это было на самом деле, остался бы он со мной, если бы не ребенок, хоть он и утверждает, что остался бы. Когда я рассказала об этом маме, она сказала, что мне стоит воспринимать Уайатта таким, какой он есть, и верить его словам.

Но сомнения все равно остаются. Они терзали меня все лето, ведь я понимала, что меня недостаточно, чтобы удержать его. Он все время собирался в Нэшвилл, все время хотел записать свой альбом. Однажды он станет звездой. А я так и останусь собой. Бесцельной и заурядной. Не супермоделью, как Алекс, и не спортсменкой, как Джиджи. Я даже не понимаю, что он во мне нашел.

Хватит раскисать.

Это рациональный голос, который иногда пробивается сквозь мою природную склонность к депрессии и ненависти к себе. Иногда я прислушиваюсь к нему. Но в других случаях, как сейчас, неуверенность заглушает его.

Это никогда бы не сработало, – огрызается она на него.

Дедушка Тим разрешает мне ездить на его машине в кампус, кроме пятниц, когда у него тренировка по керлингу. На прошлой неделе я ездила с ним, и это было довольно весело. Да, теперь я провожу время, играя в кёрлинг с пенсионерами. Разительная перемена по сравнению с месяцем назад, когда меня тайком трахали за лодочным сараем.

Я отгоняю воспоминание. Лето кончилось. Мы с Уайаттом не вместе. Он сейчас в Бостоне или, может, в Нью–Йорке. Я заставляла себя не следить за ним, но он выложил несколько историй в Инстаграм, и я не удержалась – нажала на них. В одной из них он играет на пианино со своей мамой. В другой – показывает чистый нотный лист. В глубине души я надеюсь, что это для меня, но с моей стороны было бы самонадеянно так думать. Скорее всего, он вообще обо мне не вспоминает с тех пор, как я с ним порвала.

Занятия в этом семестре такие же скучные, как и в любом другом. Даже мой курс по политологии, на котором я изучаю огромное количество материалов о коммунизме, не зажигает во мне огонь. На самом деле ничего не зажигает.

Последние несколько недель Маленький Спенсер обрывал мой телефон, умоляя записать еще один выпуск подкаста, но и это меня не увлекает. Черт, мне даже плевать на документы, которые прислали по электронной почте на днях.

Еще до того, как я узнала о беременности, мне удалось выяснить, что Рэймонд Локлин и Долли Галлахер продали недвижимость в Олбани и купили другую в Трентоне, Нью–Джерси, но никакие поиски не привели меня ни к номеру телефона, ни даже к адресу электронной почты. Если я хочу проверить, живут ли Рэймонд и Долли по этому адресу, мне придётся поехать туда лично. Что в нормальных условиях звучит как отличное приключение. Спенсеры даже предлагали поехать со мной и сделать из этого путешествие, но я не могу набраться энтузиазма даже для того, чтобы, возможно, разгадать эту тайну.

В четверг днём я выхожу из аудитории политологии и получаю сообщение от Бо с вопросом, не хочу ли я встретиться в Coffee Hut. Я уже собиралась отказаться – я избегала практически всех, кого знала с тех пор, как вернулась в Брайар, – но тут появилось продолжение:

БО: Не говори нет. Мне нужны доказательства того, что ты жива, Би. Пожалуйста. Я скучаю по тебе.

Я никому не рассказывала о беременности или операции. Мы с Уайаттом взяли с семей клятву молчать, потому что это наше дело, и меньше всего мне нужно, чтобы десятки друзей семьи спрашивали, всё ли у меня в порядке, или писали соболезнования.

Это был не ребенок, черт возьми. Мне все равно, что скажут другие. Нулевой шанс выжить – значит, человека никогда не будет. Это было ненастоящим, значит, я не имею права это оплакивать.

Но я оплакиваю. Мое сердце сжимается всякий раз, когда я думаю об этом. И каждый раз, когда я провожу пальцами по своему крошечному шраму от сальпингостомы, это напоминает мне о том, что мне пришлось перенести операцию, чтобы удалить... альтернативное будущее, наверное. Путь, по которому мне никогда не суждено пройти.

Но я знаю, что, если продолжу отгораживаться от всех в своей жизни, они в конце концов заподозрят, что что–то не так. Что–то более тяжёлое, чем мы с Уайаттом, которые просто «разошлись», как я всем сказала. Поэтому я заставляю себя принять приглашение Бо.

БЛЕЙК: Я сейчас в кампусе. Могу быть там через пять минут.

БО: До скорой встречи.