– Внематочная беременность... Это значит... эмбрион имплантировался вне матки?

Она кивает.

– В левой фаллопиевой трубе.

– Это были просто спазмы... – Я замолкаю, услышав шаги за дверью.

Входит врач в розовой униформе, за ней – папа. Она быстрыми шагами подходит к кровати.

– Меня зовут доктор Леши. Как вы себя чувствуете, Блейк?

– Растерянно, – признаю я. – Немного мутит.

– Да, это анестезия проходит. – Она осматривает мои зрачки, заставляя следить за ручкой–фонариком, которую достаёт из кармана. – Я уверена, ваши родители уже сказали, но у вас была внематочная беременность. Нам пришлось сделать сальпингостомию – мы восстановили трубу, а не удалили её. Вам повезло. Разрыв был не сильным, и, хотя было внутреннее кровотечение, оно не было обильным.

Она продолжает говорить, объясняя, что сделала разрез в фаллопиевой трубе, чтобы «удалить беременность», и её тон такой клинический и бесстрастный, что мне хочется плакать. Затем она уверяет меня, что им удалось сохранить трубу, и, если рубцевание не будет обширным, естественное зачатие в будущем не должно быть проблемой, так как обе трубы целы.

– Вас выпишут завтра, – заканчивает она с улыбкой.

Как будто это главный вывод из всего этого. Хорошие новости! Нет ребёнка! Теперь идите домой.

Когда она замечает моё выражение лица, её тон смягчается.

– Я понимаю, что вам нужно время, чтобы все осмыслить.

– Я… не понимаю. Я что–то сделала не так или… Переусердствовала? – У меня учащается пульс.

– Вы не сделали ничего плохого, – твёрдо говорит доктор Леши. – К сожалению, иногда это просто случается. Такое бывает примерно в одной из пятидесяти беременностей, и в девяноста процентах случаев это внематочная беременность. Обычно её невозможно обнаружить до первого скрининга. Если бы мы узнали на следующей неделе на УЗИ, могли бы назначить лекарства, чтобы прервать беременность, но из–за разрыва не оставалось выбора, кроме как удалить её хирургически.

Она рассказывает о послеоперационном периоде, говорит, что следует ожидать некоторой болезненности из–за небольшого разреза на животе, но боль должна пройти в течение недели. Мне разрешат вернуться к лёгкой активности через неделю, к более тяжёлой – через месяц. Всё это очень технично, и у меня начинает болеть голова. Пока она продолжает, на глаза наворачиваются слёзы, а руки начинают дрожать.

Я не хочу этого. Я не хочу здесь находиться. Я хочу вернуться к сегодняшнему утру. До этой тупой боли и страха, когда у меня еще было представление о будущем.

Вместо этого я слушаю врача и глупое пиканье монитора. Он должен напоминать мне, что я жива, но все, что он делает, – это напоминает мне, что моего ребенка больше нет.

Эта мысль высвобождает слёзы. Мама мгновенно сжимает мою руку и гладит меня по волосам, а доктор Леши мягко касается моей руки, прежде чем уйти и продолжить обход. Я почти не замечаю, что она ушла. И что она вообще здесь была.

– Я хочу увидеть Уайатта, – выдавливаю я.

– Ты уверена? – спрашивает мама.

– Пожалуйста, может, кто–нибудь сходить за ним?

Папа кивает и выходит из палаты. Его нет всего пять минут, но мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем в дверях появляется Уайатт. При виде него у меня перехватывает дыхание от облегчения. Он прекрасен даже в резком свете больничных ламп. Волосы в полном беспорядке, что говорит о том, что он ерошил их в комнате ожидания.

– Веснушка, – говорит он, его глаза полны беспокойства.

Родители оставляют нас наедине, когда он подходит к кровати. Он обхватывает ладонями мои щеки и внимательно изучает мое лицо.

– Ты в порядке?

– Нет, – шепчу я. – Ребёнка больше нет. – Моё горло сжимается. – Ну, технически, ребёнка никогда и не было. У него не было шансов выжить.

– Я знаю. Врач нам объяснила. – Он гладит меня по щеке, его большой палец скользит по скуле, и из моих глаз вырываются слезы. – Эй, все в порядке. С тобой все будет хорошо.

Теперь я плачу навзрыд. Доктор Леши говорила что–то о гормонах и о том, что у меня всё ещё высокий уровень ХГЧ в крови. Видимо, его нужно будет контролировать, пока он не упадёт до нуля, чтобы убедиться, что не осталось никаких «тканей». Я еще как минимум несколько недель буду вести себя как истеричка из–за гормонов, а может, и дольше. Потрясающе.

– О, детка, пожалуйста, не плачь.

Уайатт садится на кровать и с бесконечной нежностью обнимает меня. Я чувствую боль в боку, но мне все равно. Прижимаюсь лицом к груди Уайатта, вдыхая его знакомый пряный аромат, наполняя им лёгкие, чтобы больше не чувствовать этот ужасный антисептик.

– Мне так жаль, что это случилось, – шепчет он мне в волосы. – Я знаю, что ты расстроена. Но ты молода, здорова, и врач сказал, что у тебя сохранились обе трубы...

– Я хотела этого.

Он удивленно замирает.

Я поднимаю голову, вытирая слёзы.