– Не–а. Вообще–то нет. – Он пожимает плечами. – Я верю, что мы сами создаём свою судьбу.

Я собираюсь провести рукой по волосам, но забываю, что держу сигарету, и чуть не поджигаю волосы. Вместо этого глубоко затягиваюсь и выпускаю ещё одно облако дыма, наблюдая, как оно плывёт над водой.

– Кажется, ты неплохо справляешься, – замечает папа.

Я издаю смешок.

– Я снова начал курить, так что, очевидно, нет. Но пытаюсь. Мне нужно научиться быть тем, кто может с этим справиться.

– Конечно, научишься. – Его голос становится хриплым. – Но я скажу...

– Что?

– Быть отцом – это не то, что можно делать спустя рукава. Нельзя теряться в музыке на несколько дней.

– Я знаю. Если она оставит ребёнка, я сделаю всё, что нужно. – К горлу подступает комок. – Я люблю её.

Его лицо смягчается.

– Я не позволю ей проходить через это одной. – Я снова затягиваюсь. – Странно, но, когда она мне сказала, мы сидели вон там, – говорю я, кивая в сторону конца пирса. – Время на мгновение остановилось. Но потом... пошло дальше.

Он усмехается.

– Ну да, время обычно так и движется. Вперёд.

– Нет, я имею в виду... Я не паниковал. Был спокоен. Подумал, ладно, наверное, мы это делаем, или, может, нет. Блейк даже заметила, что я был не так испуган, как она думала. – Я выпускаю ещё одно облако дыма. – Ты испугался, когда мама сказала, что беременна нами?

– Больше, чем просто испугался, – признаётся он. – Я плохо отреагировал.

Я хмурюсь.

– Плохо? Как?

– У нас был большой скандал, потому что она скрывала это от меня неделями. Я узнал только потому, что у неё началось кровотечение и ей пришлось ехать в больницу.

– Это не похоже на маму. Почему она тебе не сказала?

– Потому что боялась моей реакции, и, справедливости ради, не зря. Я не хотел детей в таком возрасте. Я ещё был в НХЛ. И не только поэтому – я не знал, как быть отцом. Потому что мой был куском дерьма, который говорил со мной, только если речь шла о хоккее, или когда он избивал меня и мою мать.

Я киваю, потому что уже слышал это. И хотя меня тошнит от того, какое у него было детство, я горжусь тем, кем он стал. Он хороший человек, несмотря на своего отца. Он мог пойти совсем другим путём, продолжить цикл насилия, но он вырвался.

– Я сорвался, – продолжает он, и я слышу горечь в его голосе. – Наговорил всякого, о чём теперь сожалею. Твоя мама всегда видела меня насквозь, несмотря на всю мою браваду и самоуверенность. Она знала, что я делаю это из страха, и смогла меня простить. Мы помирились, а потом у нас родились вы, и это лучшее, что со мной случалось.

Он протягивает руку, обнимает меня за плечи, сжимает – и отпускает.

– Ты уже впереди, Уайатт. Ты сидишь здесь и говоришь, что сделаешь все, что потребуется. Мне пришлось пройти через это. Мне пришлось научиться быть твоим отцом.

– Ну, у меня был – и есть, – поправляюсь я, – отличный отец. Я знаю, что смогу это сделать, если она захочет. Может, не идеально. Я, наверное, буду лажать в половине случаев, но думаю, что справлюсь.

Я не могу поверить в то, что произношу. Кто этот парень, черт возьми? Всю мою жизнь в голове царил хаос, меня бросало из стороны в сторону. Одно лето с Блейк – и я привязан. Но не в том смысле, которого она боится.

Она не ловушка, а якорь.

Когда я проверяю её некоторое время спустя, она лежит, свернувшись калачиком на кровати, уткнувшись щекой в подушку. Бледный цвет её лица говорит мне, что её только что вырвало.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я. – Принести крекеров? Воды?

– Нет, спасибо. Просто полежу, пока желудок не успокоится.

Я вытягиваюсь рядом с ней, она поворачивается ко мне и прижимается щекой к моей груди. Я провожу пальцами по ее волосам.

– Ты была права, – неожиданно для себя говорю я.

– В чём?

– Когда сказала, что я застрял в своей жизни, рассказывая себе истории о том, кто я такой, каким должен быть. Я был таким чертовски упрямым во всем. Отказывался даже думать о том, чтобы играть поп–музыку, не позволял людям помогать мне. Убеждал себя, что у меня никогда не будет отношений, потому что я эгоцентричен, музыка для меня превыше всего, и мне суждено быть одиноким странником. – В груди возникает странная боль. – Черт. Я только и делал, что сдерживал себя.

– И ты больше не сдерживаешь? – шепчет она.

– Не думаю. Это... как–то странно, но в тот момент, когда ты сказала мне, что беременна, я словно увидел перед собой все новые пути, которые передо мной открываются. – Я сглатываю. – Не обязательно те, что ведут к отцовству. Я не говорю, что мы должны оставить ребенка. Но у всех этих путей есть одна общая черта.

– Какая?

– Ты. Все дороги ведут к тебе.

Она поднимает на меня взгляд, и ее нижняя губа начинает дрожать. Я замечаю, как в ее глазах вспыхивают эмоции, и снова притягиваю ее к себе, нежно поглаживая по волосам. После нескольких мгновений тишины ее шепот щекочет мне шею.