Положить вторую и улечься, как следует, ему, видимо, не позволяло воспитание. Но мелких дел и так накопилось великое множество, а за четыре часа моего отсутствия их количество выросло еще чуть ли не вдвое, так что беседа затянулась. И дядя сначала стоял в дверях, потом, как обычно, подпирал плечом стену между картой и книжным шкафом. После этого сел.

И в конце концов улегся. Слушать мой рассказ про вылазку в Тайгу в вертикальном положении ему, похоже, надоело.

— Получается, порубал, — отозвался я, перекатывая на ладони снятые с восставшего гридня жив-камни. — Зубовских там трое было. Но этот своих товарищей того… схарчил. Полагаю, в лагере на севере никого не осталось.

— Опять ты про этот лагерь, — недовольно проворчал дядя. — Осталось, не осталось — какая разница? Будто других дел никаких нет. Вон, упыри, считай, чуть ли не прямо за Великановым мостом ходят.

— Ну, не прямо, конечно… — Я мысленно прикинул расстояние, которое мы проехали до того места, где подбили Пальцекрыла и нашли перевернутый грузовик. — Но близко, да. Надо бы у реки наблюдательный пункт поставить. А лучше сразу на том берегу.

— А людей где возьмешь?

— Люди будут. Это, дядь Олег, для нас теперь не проблема, а исключительно расходы. — Я наклонил ладонь, и сияющие мягким светом жив-камни скатились на стол. — А вот упырь — это да. И автоматоны. И зубовский лагерь, хоть его больше и нет, скорее всего — тоже.

— А он-то почему? — буркнул дядя.

— А потому, что все эти явления наверняка имеют одну и ту же причину. Уж не знаю, нашел ли его сиятельство Николай Платонович то, что искал, но что-то в Тайге точно есть. — Я заложил руки за голову и со скрипом откинулся на спинку кресла. — И это что-то Зубовы и разбудили.

— И что же они, по-твоему, могли разбудить?

— Как раз и хочу выяснить. Может, саму Тайгу? — усмехнулся я. — Не просто же так оттуда поперли автоматоны и твари, которых на Пограничье не было уже полвека с лишним?

— Не просто так, Игорек. — Дядя, наконец, стряхнул с ноги тапки, улегся ровно и уставился в потолок. Так пристально, будто на нем были написаны ответы на все наши вопросы. — Ой не просто… Я поэтому и говорю — не надо нам в это лезть. И не найдешь ты там ничего хорошего!

— Ну, Пальцекрыла уже нашел. И трех Гончих. И вот это. — Я глазами указал на жив-камни, поблескивающие на столе. — Каждый по полтыщи рублей. Но дело не этом, дядь Кость. А в том, что даже если я вдруг решу запереться в Гром-камне и не ходить в Тайгу — рано или поздно она придет сюда сама.

— Ладно тебе придумывать, — отмахнулся дядя. — Сто лет жили у нее под боком — и ничего.

— И эти самые сто лет, полагаю, никто не ходил далеко на север. И до этого — тоже не ходил. Лет этак примерно… много. С самых времен князя Владимира Святославича. — Я покосился на висевшую на стене карту. — Думаешь, наши предки просто так?..

— Думаю, что хватит тебе уже ерунду болтать! — Дядя засопел и принялся ворочаться на диване. — Здоровый лоб — а все в сказки веришь. Алатырь-камень этот…

— Этот. А что, по-твоему, еще может быть? — Я пододвинул поближе лежащую на столе фотокарточку. — Здоровенная глыба — и на ней рунные письмена. Как на волоте. Или на тебе, к примеру.

— Ну и что? Это ж не магия. Чары — они и без всяких рун работают. Хотя… — Дядя на мгновение задумался. — Черт его знает, Игорек. Может, и есть в этих письменах какая-то сила. Но их попробуй разбери.

— Попробую, — отозвался я. — И разберу.

У меня было не так много времени разобраться со странными закорючками на снятой с упыря бумажке, но кое-что я все-таки понял. Последовательность рун совпадала с той, что была в записях. Тех самых, которые я забрал из сейфа, когда спалил мост и зубовский форт на том берегу Невы.

Только на этот раз строчек оказалось больше — раза этак в полтора. Вместе они наверняка образовывали связный текст, но его смысл от меня пока ускользал. Кое-какие руны прочитал дядя, еще парочку сумела вспомнить бабушка, однако настоящим знатоком и толкователем письменности древних варягов не была и она.

— Сам не разберешь, — вздохнул дядя. — У Горчакова спросить можно. Он у нас на Пограничье вроде как главный хранитель старины. Так что или его — или матушку Серафиму.

— Диаконису? — удивился я. — Так она ж вроде как по совсем другому… писанию.

— Ну и что? Их в монастырях всякому учат, не только молитвы читать. И латынь, и греческий… Может, и в языке варягов что-то соображает. — Дядя взялся рукой за спинку дивана и уселся. — Если и она не поможет — то разве что Молчана спросить останется.

— А Молчан что, еще и руны знает?

— Это я тебе так не скажу, Игорек. Но он столько лет живет, что все на свете видел.

— Ну прям уж — столько, — усмехнулся я. — Думаешь, не врет?

— Да кто ж его знает — врет, не врет… Но я когда мальцом был, он уже с такой же бородой ходил, как сейчас. А это лет сорок прошло, не меньше. И отец то же самое говорил. — Дядя понизил голос, будто сам почему-то стеснялся собственных слов, но все-таки закончил: — И дед.