Осторожность. Вот что висело в воздухе — вместе с запахом дорогого столичного табака и не менее дорогих духов. Осторожничали все: прислуга, гости, кавалергарды у дверей, канцеляристы в неприметных костюмах, которые просвечивали публику цепкими взглядами из-за бокалов.

Наверняка и сам государь тоже — пусть и по иным причинам. Для особы августейших кровей пожать не ту руку или невовремя зайти не в ту дверь может оказаться страшнее пули из «Холланда».

Дом, выбранный для приема, принадлежал кому-то из местных купцов — из тех, чьи предки нажили свои капиталы, торгуя товарами из Москвы или Новгорода. Богатый, просторный — в целых три этажа — с претензией на столичный лоск — но все равно купеческий.

Блещущий выставленной напоказ роскошью интерьер сиял позолотой, однако все равно не мог полностью скрыть желание тщеславного, но хитрого хозяина сэкономить на отделке хоть немного, хоть самую малость — причем именно там, где по-настоящему состоятельный человек уж точно не стал бы жадничать.

Тяжелую и основательную мебель явно делали на заказ. Но здесь, в Орешке, а не в Москве или Новгороде. Оттуда разве что привезли темно-зеленый бархат обивки и портреты государей и прославленных генералов, чуть кривовато развешанные по стенам. И там, где внутреннему убранству дома не хватало столичного лоска, его компенсировало количество — яркость или громкость. Лампочки в люстрах сегодня наверняка потребляли чуть ли не половину мощности, отведенной на ведь город, и заливали зал таким светом, что хотелось прищуриться. Патефон в углу старательно хрипел что-то танцевальное — впрочем, танцевать пока никто не решался. Для настоящего бала помещение было маловато.

Особенно если учесть, сколько в него набилось гостей.

В прошлый раз народу определенно было поменьше. Я побывал здесь пару недель назад, когда приезжал к покойному Буровину обсуждать оборону Орешка. Кажется, даже в том самом кабинете, дверь в который маячила за лестницей на втором этаже — впрочем, это еще предстояло выяснить.

Желательно перед этим не задохнувшись под тесным пиджаком. Полина, собирая меня на прием, все же сумела доказать, что одежда для события такого масштаба должна хоть чем-то отличаться от доспехов или камуфляжной куртки. Выглядел я, вероятно, и правда неплохо, однако за это приходилось расплачиваться — грудь будто сдавило стальным обручем, а плечи приходилось держать так, чтобы тонкая ткань ненароком не разошлась по швам.

Впрочем, главная напасть ждала в зале: стоило мне появиться, как со всех сторон тут же потянулись расфуфыренные дамочки и почтенные отцы семейств с дочерьми на выданье. На похоронах Буровина от этой публики меня спасал Сокол изящно отсекая лишнюю публику еще на подходе. Но сейчас он сидел у себя в Гатчине, и вместо него у меня был только Аскольд.

Который, разумеется, исчез в первые же пять минут. Я бы поставил большой жив-камень, что парень сейчас торчал где-нибудь в курительной, слушая стариков-вояк. Формально приказ не нарушил — я велел явиться на прием, а не стоять рядом — но от помощи в светской возне уклонился с ловкостью, достойной егеря. В общем, наследник рода Горчаковых ожидаемо оказался не только отважен в бою, но настолько же бесполезен в делах, где вместо штуцера нужна улыбка.

Ладно. Как-нибудь переживу — не может же пара-тройка дамочек быть страшнее мамонта величиной с гору.

Минут двадцать я честно отрабатывал роль учтивого молодого князя: улыбался, кивал, принимал поздравления от людей, чьи имена забывал сразу после того, как они отходили. Какой-то купец в жилетке с золотой цепочкой долго тряс мне руку и благодарил за спасение города — а скорее за спасение своих складов. Дама средних лет с тройным подбородком настойчиво рекомендовала познакомиться с ее племянницей — «прелестной Варенькой, которая так любит лошадей».

Прелестная Варенька пунцовела за спиной матери, однако глаз с меня все же не сводила. И я уже почти смирился с участью, когда по залу вдруг прошел шепоток, головы повернулись к лестнице.

И на верхней ступеньке появилась Елена.

Я не сразу узнал ее — так непривычно было видеть дочь старика Горчакова не в обычном таежном наряде, а одетой в это воплощение шика — и не местного, а скорее столичного. Чуть более вызывающего и смелого — настолько, что на ком-то другом подобный наряд смотрелся бы вульгарным.

Темно-синее платье с открытыми плечами и серебряной вышивкой по лифу обнимало фигуру так, что оставляло воображению ровно столько, сколько нужно, чтобы заработать в полную силу. На шее поблескивало жемчужное ожерелье. Волосы — обычно стянутые в тугой хвост или заправленные под шапку — лежали свободно, и от этого лицо казалось другим.

Чуть взрослее. Мягче.

И куда опаснее того, что я помнил. Седоусый полковник слева от меня схватился за сердце — и едва ли в шутку. Чья-то почтенная супруга легонько стукнула мужа сложенным веером, и тот поспешно отвел взгляд.