— Ну и куда ты везешь меня? — рискнула я нарушить затянувшуюся тишину, замечая промелькнувшую и исчезнувшую в темноте позади нас городскую стелу. Мой голос окончательно осип от паники. И руки все-таки выдали мое состояние, начиная мелко подрагивать.

— Куда надо.

Грубо. Резко. Безапелляционно.

— Каха, это не смешно!

— Какая ты сообразительная, моя хорошая..., — зловеще выдохнул он и снова сосредоточился на дороге, нарушая все возможные правила дорожного движения и влетая под камеры на запредельных скоростях.

Боже, он ведь реально не в себе!

— Ты омерзителен мне! — заполировала я его своей ненавистью, но Каха лишь рассмеялся и выдал.

— Что хуже, Мара, опустить руки, словно тряпка, и безропотно смотреть, как кто-то пользует то, что ты хочешь? Или бросить в топку все, что у тебя есть, чтобы выиграть сектор «приз» на барабане, м-м?

И снова на его лице блеснула наглая, совершенно вымораживающая улыбка Джокера. Когда мороз ползет по коже и становится понятно — в этом мире голоса разума не сыскать. Но что еще мне оставалось? Прыгать на ходу в кусты, сворачивая шею? Броситься на него, вырывая руль, обрекая нас на верную смерть? Орать во всю глотку? Что?

Ни. Че. Го!

— Предупреждаю, я буду кричать, — прохрипела я, видя, как машина резко свернула в незнакомые дворы.

Но Царенов лишь усмехнулся и ударил меня словами наотмашь:

— Обещаю, Мара: ты будешь кричать.

А дальше — чистый ад!

Глава 33.1

Марьяна

Потому что машина вдруг с пробуксовкой и с визгами покрышек вписалась в поворот, а затем затормозила, как вкопанная. Меня резко качнуло вперед и ненадолго дезориентировало, но этих жалких пары секунд хватило, чтобы Царенов выпрыгнул из тачки и дернул дверь с моей стороны на себя. А затем, особо не церемонясь, выволок меня наружу.

Конечно же, я начала сопротивляться.

Разумеется, я попыталась применить несколько приемов, чтобы хотя бы ненадолго вывести из строя моего мучителя: локоть в корпус, попытка подсечки, удар коленом. Но, увы и ах. Ему мои потуги были, что слону дробина. Он просто отмахивался от них, как от надоедливых комаров. А потом, будучи крупнее, сильнее и злее, этот бессовестный человек просто скрутил мне руки за спиной своей железной хваткой и, как овцу поволок вперед.

На заклание.

И вот уже за нами осталась неприступная металлическая ограда престижного сталинского дома. Потом и дверь парадной за нами хлопнула. И ни одной живой душе не было дела до моего горя. А ведь я и тогда не опускала руки.

Я брыкалась!

Я громко и настойчиво мычала, игнорируя тот факт, что мне снова зажали рот ладонью.

Я пыталась сделать хоть что-то, чтобы спастись из рук этого сумасшедшего!

И все казалось напрасно, пока уже в холле дома из-за конторки на нас вопросительно и сонно не уставился консьерж. Старичок лет шестидесяти, сухой и немощный с виду, но он почудился мне принцем на белом коне и в сияющих доспехам. И я не упустила этого шанса!

Я извернулась и все-таки щедро цапнула Каху за ладонь, коей он закрывал мне рот, лишая права голоса.

А затем набрала в легкие побольше воздуха и закричала, что есть мочи:

— Помогите! Пожалуйста, я здесь против своей воли! Прошу вас, позвоните в полицию!

И старичок вроде бы поспешно дернулся мне на помощь, но почти тут же скис, потому что Царенов лишь грозно прорычал ему:

— Это моя девушка. Она немного перебрала на тусовке и теперь бурагозит. Это ее стандартная программа на вечер. Так что не дергайся, если не хочешь проблем. Ясно?

Консьерж затравленно кивнул. Затрясся всем телом. А затем пулей скрылся в своей коморке, более не отсвечивая на нашем небосклоне. Меня же просто закинули на плечо, как куль с мукой, и потащили дальше, уже не обращая внимания на то, что я до сих пор драла глотку, умоляя неведомо кого мне помочь.

А дальше был лифт.

И шесть этажей наверх, пока я не сорвала себе от воплей голос.

На лестничной площадке я была способна лишь негодующе сипеть.

Зловещий скрежет ключей в замочной скважине, окончательно лишил меня дара речи. Затем устрашающий звук запираемых замков еще более ввел меня в кататонический ступор. Ибо все — меня загнали в тупик. А спустя еще несколько секунд скинули на диван, как мешок с картошкой.

Как вещь!

Как ничтожную рабыню, что не имела права ровным счетом ни на что.

А затем приперли к стенке, приставляя мне метафизический пистолет ко лбу. Одно неверное слово — и я покойник. Без шуток!

— Итак...

Царенов шумно выдохнул воздух из легких. Как тигр заметался передо мной. Остановился. Глянул на меня с наивысшей степенью презрения. А затем зажмурился и с силой сжал переносицу, матерясь крепко и трехэтажно.

И лишь после заставил отвечать:

— Итак, Мара. Что у вас было с этим парнем?

А меня крыло. И все, на что я была способна — это молчать, смотря на него во все глаза, но с ужасом.