Их было не так много, как оказалось — это уже старик проговорился, когда я просто стоял и смотрел на ящики, стоящие на деревянных полках.

Редкие, дорогие, но очень действенные.

Аннабель их делала. А я сказал, что император из жалости покупает у нее настойки и выливает.

Наверное, большим идиотом быть нельзя.

Бель их в Гиблом Лесу добывала.

Нет можно быть большим идиотом.

Там всё дохнет, стоит только туда войти. Абсолютно опасное и гиблое место.

Я растёр лицо вновь. У меня внутри всё оборвалось, стоило только представить хрупкую фигуру жены, идущую туда. Она же…

Бездна!

Как же так?

Если она туда ходит и возвращается живой к детям — у неё есть подготовка, получается?

А ты тело её видел? А тело Беатрис видел?

Боги! Не хватало ещё сравнивать двух таких похожих женщин. Но не сравнивать не получалось.

А ещё я признал, что не знал жены. Совсем. Она просто была и была. Как нечто незыблемое и постоянное.

Навязанная. Нелюбимая.

Но… она ведь любила меня. Говорила, что мы истинные.

Но ведь истинная мне Анна. Это я точно чувствую. Все её реплики снова всплыли в голове. В каждом слове ощущался тонкий подтекст.

Арт так и не проявил сущность дракона. Значит, мы не истинные. У истинных рождаются сильные дети.

Но Фил ведь весь в меня.

А Арт — в мать.

Аннабель просто человек. Насколько сейчас можно быть просто человеком в нашей Империи.

Человек, который ходит в Гиблый Лес и возвращается.

Ехидный голос в голове не замолкал. Ты-то сам веришь в это, генерал, м?

Ни черта не верил.

Эрэйн в самодурстве точно не был замечен.

Что тогда я не понял?

Нет, не так.

Что тогда я так и не захотел узнать?

Я сегодня был поражен, глядя на то, как работала Анна. Отчего-то пришла мысль, что моя жена так же увлечённо работает. И… это было красиво. Профессионально.

У меня дома была целая лаборатория под крышей. Размах впечатлял. Вроде бы Аннабель делала ремонт в доме. Мне было всё равно. Денег у меня было с лихвой, тратить — некуда. Только на семью.

Заменил деньгами внимание к жене. Думал, этого достаточно. Собственно, я сам жил в такой семье. Подарки отец делал матери по расписанию всех праздников.

А отец любил мать?

Никогда не задавался этим вопросом. Но они всегда сдержанные, холодные, равнодушные. Да и на меня, по большому счёту, им было плевать. Вмешивались только когда я совсем лажал.

Мне кажется, камердинер был мне большим отцом, чем родной. А мать… та любила блистать на балах и устраивать званые вечера. Мне всегда казалось, я мешал ей.

Внутри ворочалось неприятное ощущение. Я был несправедлив с Аннабель.

Зря упрекнул её годами обучения.

Снова растёр лицо, размял рукой шею.

У Анны волосы такие же, как у Арта.

Я точно схожу с ума.

Но тут в шатёр вошла Беатрис. И по её лицу я понял — пришла она выносить мне мозг.

Признаться, это было непривычно. Аннабель никогда такого не делала. Даже держась на расстоянии от меня дома, она источала нежность, тепло и заботу.

Беа была не в духе. Нервно пригладила волосы, начала ходить взад и вперед по моему шатру.

А потом понеслось…

— Я помню тебя совсем другим. Сейчас ты такой мрачный, жёсткий, даже жестокий.

Я откинулся на спинку кресла и принялся слушать о том, какой я «не такой». А ведь я даже от жены не слышал ничего подобного за десять лет брака — сколько уже успел услышать от Беа.

Возник вопрос. Так ли мы хорошо знали друг друга в молодости? Или дело в том, что я изменился слишком сильно, а Беатрис по-прежнему предпочитает видеть во мне того пацана, каким я был?

— Ты даришь улыбку только детям. Ты совершенно категоричен, невозможно даже слова сказать. Ты унизил меня сегодня утром. Потом прогнал. Не поддержал. Ты чёрствый. Ты держишь себя в ежовых рукавицах — и детей своих. И… и… меня собираешься тоже так держать. Шаг влево, шаг вправо — и кинжал в сердце. Но, Рейгард, так ведь нельзя? Ты ведь был другим!

Она всплеснула руками. Как много я узнал о себе.

— Ты, похоже, до сих пор видишь перед собой того, кто прожигал свою жизнь, думая, что всё можно решить деньгами, связями, громкой фамилией и статусом герцога. Я был ярким представителем золотой молодёжи, пускался во все тяжкие, брал от жизни всё, что давали мне деньги. Только я перерос это всё. А ты, Беатрис, переросла?

Я убрал карты и свои записи под магический замок, встал, размял шею и плечи и пошёл к выходу из шатра.

— Ты к ней?! — полетело истерично в спину.

— К кому? — обернулся у самого полога.

— К этой Анне!

— Спи, Беа. Я проверю дозоры. Не жди.

— Ты вчера не ложился ко мне, что происходит?!

— Спи.

И вышел.

Я по запаху мог бы сказать, где стоит шатёр Анны. Казалось, что среди запаха мяса, еды и дыма я мог уловить только один — вереска.

Я проверил все дозоры, сделал обход лагеря, но взгляд то и дело цеплялся за тот шатёр, где была Анна.