— Смутно, — признался я, потому что Маринок у Танюхи, по моим прикидкам, было уже не меньше четырех. И ни об одной Гусевой я пока не слыхал. Значит, пятая.

— Ну, неважно. Короче, она мне за три уборки не заплатила, прикинь! Это, между прочим, пятнашка. Я к ней в пятницу прихожу, говорю, типа, Маринка, у нас долг накопился. А она мне: «Ой, Танечка, сейчас не могу, муж зарплату задержал, на следующей неделе точно». Я такая: «Так ты это уже два раза говорила». А она: «Ну ты же понимаешь, жизнь такая». И я, дура, ушла. Опять.

— И что ты себе сказала? — спросил я, понимая, что эта история не про Маринку, а про еще одно Танюхино прозрение.

— А знаешь, — мечтательно протянула Танюха, и я прям почувствовал, как она улыбается, — я прям красиво себе все это объяснила. Типа, зато теперь точно знаю, что с ней больше не буду работать. И все. Жизнь научила, опыт, все такое. Отрицательный результат — тоже результат. И всем своим передала, что с Гусевой работать нельзя, обманет.

— Тань, ну а с пятнашкой что?

— Ну… нету. Но зато я…

— Подожди, — остановил я ее, стараясь не дать ей разогнаться. — Со Степкой ты сделала взрослую вещь: остановилась, посмотрела на ситуацию заново, перестала орать из-за ерунды. Тут все правильно. А с Маринкой — ровно наоборот. Тебя кинули на деньги, а ты, вместо того чтобы их вернуть, объяснила себе, что это тебя вселенная воспитала. Что за бред, Татьяна?

— Ну я ж говорю: урок…

— Тань, урок — это когда ты сделала что-то по-другому! — перебив, возразил я. — А когда тебя обокрали, а ты решила, что тебя воспитала вселенная… Ну е-мое, Тань, это, как приглашение кинуть тебя еще раз.

Танюха засопела и рявкнула:

— Да ну тебя! — рыкнула она. — Все ты вечно портишь, Серега! А я тебе еще ремонт делаю!

— Да погоди ты обижаться, — отмахнулся я. — Напиши ей претензию. Просто в телегу или эсэмэской, четко напиши: дата уборки, сумма, срок оплаты. И добавь, что, если не заплатит до конца недели, напишешь плохой отзыв в ваш чат клинеров.

— Ладно, так и сделаю, — сказала Танюха и попрощалась. — Ладно, пока, а то мне Степку еще кормить.

Я сунул телефон в карман, размышляя.

Только что я объяснял Сарману, что мы так ценим стабильность, что готовы терпеть плохое, лишь бы не вляпаться в неизвестное. И Сарман, кажется, что-то из этого услышал.

А следом позвонила Танюха и, по сути, рассказала то же самое, только в других декорациях. Со Степкой у нее случилась нормальная рабочая переоценка ситуации — остановилась, перестала орать, посмотрела на происходящее по-новому. А вот с Маринкой — кривая, но красивая обертка вместо действия. Жизнь научила, вселенная преподала урок, ценный опыт и прочая ерундистика. А денег как не было, так и нет. Но я ей вроде бы помог с этим разобраться.

Но вот что у меня самого с этим?

Я немного опечаленно вздохнул, потому что санаторий, аспирантура и помощь близким — это, конечно, здорово, но я ни на шаг не сдвинулся в понимании того, зачем все это.

Система, мое перерождение, вселенское инфополе… В чем смысл?

Но потом мой нос и проголодавшееся брюхо снова учуяли сногсшибательный аромат щей и чего-то жареного, и я сделал переоценку: может, как раз-таки в этом и есть смысл? Просто жить и любить жизнь?

Глава 4

Уже к вечеру, оставив санаторий на своих помощниках и партнерах, я направился прямиком в больницу. Надо было решить основные дела, которых накопилось уже более чем достаточно.

Первым делом я попросил Лиду найти мне Александру Ивановну. Та теперь находилась в небольшой подсобке, потому как даже кабинетом я бы мог это назвать с трудом. Конечно, у нее и так бывший кабинет не вполне соответствовал должности главврача. Но теперь так вообще какая-то словно микрокладовочка.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — сказал я, постучав и входя. — Не помешаю?

— Добрый день, Сергей Николаевич, — в тон ответила она. — Чем же вы мне можете помешать? Заходите, конечно.

По уже начавшей складываться привычке я задержал на женщине взгляд, и над ее головой развернулась плашка:

Александра Ивановна Чемышева, 55 лет

Прозвище: Сашуля.

В этот момент я вдруг увидел в этой крупной женщине высокую и стройную синеглазую красавицу, только поступившую в мединститут, которую все ласково называли Сашуля не из иронии или злобы, а потому, что она именно ею и была. Сашулей. Сашенькой.

И, словно почувствовав что-то, Александра Ивановна смутилась и отвернулась.

А может, дело было в ее новом кабинете.