Смотрительница помялась, но все же ответила:

— Она недавно у нас. Пришлось чемерицей выводить.

Я кивнула. Нищета редко бывает чистой. Здесь, в приюте — пока старались, несмотря на облупившиеся стены и застиранные платья воспитанниц. Надолго ли хватит этих стараний?

— Продолжайте занятия, — сказала я. — Анфиса Петровна, будьте любезны.

Учительница начала читать, девочки хором забубнили следом какую-то молитву.

В соседней комнате оказалась рукодельная или что-то вроде того. На лавках стояли прялки, лежали веретена. Из корзинок свисали неподрубленные полотенца. У окна — ткацкий станок с начатым холстом.

— А куда они потом? — спросила я.

— Часть на нужды приюта, часть продаем.

Она думала, я спрашиваю о вещах.

— Дети вырастают. Что потом?

— Если подкидыши солдатские, то по указу: мальчиков — в рекруты, девочек — в прачки.

— А если нет?

— Мы стараемся пристроить их в хорошие дома, — встряла Белозерова. — Затем и учим девочек рукоделию, а мальчиков самым простым ремеслам. На фабрике тоже всегда требуются руки.

Так себе перспектива, но это все же лучше, чем оказаться на улице. Многие из тех, с кем я росла, спились в первые же годы — не смогли справиться с жизнью. Мне повезло: училище с общежитием, потом институт.

Я заставила себя прогнать воспоминания.

— Дальше.

— Пройдемте в другую сторону. Посмотрим, как занимаются мальчики и мастерскую. — Анфиса Петровна шагнула обратно.

— Погодите, — остановила ее я. — Софья Андреевна, много ли девочек в приюте?

— Двадцать, — ответила Белозерова.

— В классе было десять. Рукодельная пуста. Где остальные?

— Они маленькие еще для учебы. В спальне. За ними Глашка присматривает, — сказала смотрительница.

Лучше бы она не говорила про Глашку, потому что я сразу вспомнила про содержимое ведра на полу.

— Покажите спальню.

Смотрительница не шелохнулась.

— Нехорошо, Анна Викторовна. В спальне девочки и неодеты могут быть.

— Так вроде я не мужчина, — пожала я плечами. Добавила холода в голос. — Сколько животами маются?

— Пятеро, — призналась она. — Не извольте беспокоиться, блинов вчера переели. Попостятся, и все пройдет.

— Софья Андреевна, не могли бы вы провести меня? — спросила я.

— Анна Викторовна, помилуйте. — На миг мне показалось, что Анфиса Петровна сейчас раскорячится в дверях, закрывая их собой. — Зрелище не для ваших глаз. Да и больных беспокоить незачем.

— Есть зачем. — Я шагнула к ней.

— Как вам будет угодно, — вздохнула смотрительница и распахнула дверь.

Все было ровно так, как я ожидала. Спертый воздух — рамы проклеены полосами ткани, форточки не открывали с начала холодов — сейчас стал особенно насыщенным. Белозерова не выдержала, приложила к носу платок. Я осталась как есть.

Кровати, стоящие почти впритык. Две девочки выглядели относительно бодрыми — встали и поклонились. Две не подняли век при нашем появлении. Кожа серая, глаза запавшие. Срочно нужно ими заняться. Пятая открыла глаза, встать не смогла.

Почти то же самое я видела в девичьей нашего дома три недели назад. И, как и там, сегодняшние пять завтра превратятся в двадцать при такой скученности.

— У мальчиков тоже больные? — спросила я, не позволяя эмоциям прорваться в голос.

— Семь.

— Из?

— Тридцати.

Значит, завтра здесь будет пятьдесят больных детей разных возрастов.

Ну почему я не попыталась выяснить, откуда кухонная девка притащила инфекцию к нам в дом? Всех построила, вспышку остановила — и успокоилась.

С другой стороны — ну выяснила бы я откуда. Кто бы мне позволил что-то сделать?

Значит, вирус гуляет по городу минимум две недели. И в богатых домах до сих пор не беспокоятся. Конечно, на балу никто бы не стал говорить о подобных вещах, но гостей бы пришло куда меньше. Однако были все. Значит, инфекция пока ходит по низам. От прачки к истопнику, от истопника к рыночной торговке, от торговки — к водовозу…

Я вспомнила деревянный ковш в водоразборной чаше и воду, стекающую с засаленного края рукава. Замутило.

Впрочем, водопровод пока относительно чистый.

Пока.

— Софья Андреевна, Анфиса Петровна, где мы можем спокойно побеседовать?

Комната смотрительницы оказалась маленькой, но опрятной. Кровать за ширмой, сундук, крючки на стене, там сейчас висел салоп, чугунная буржуйка, письменный стол.

Смотрительница пододвинула единственный стул мне, Белозеровой с извинениями указала на сундук, сама осталась стоять.

— Анфиса Петровна, я не доктор, — заговорила я. — Но две недели назад примерно то же самое было в нашем доме. Началось с кухонной девки, и через два дня и людская, и девичья, простите, только и делали, что тошнились и бегали в сортир.

Смотрительница моргнула. Подобная прямота не была в привычках знати.