Он невесело хмыкнул, но я почувствовала, как напряжение в его спине чуть отпустило. Игорь всегда делал вид, что справляется сам, особенно ночью, особенно с тем, что напоминало ему о слабости. Днём ещё мог скривиться, буркнуть: «Нормально, отпустит», если ногу тянуло после долгой ходьбы. Но ночью всё переживалось иначе. Ночь всегда сдирает с человека лишнее — и гордость тоже.

Я разжала руки и обошла его, чтобы посмотреть в лицо.

Он побледнел. Не до синевы, не страшно — но я слишком хорошо знала оттенки его лица за последние полтора года, чтобы не заметить. На виске выступила испарина. Волосы, ещё недавно коротко подстриженные, успели чуть отрасти и теперь падали на лоб. Он был босиком, и я сразу увидела, что правую ногу он бережёт: вес переносит на левую, а правая стоит чуть в стороне, будто чужая.

— Снова свело? — спросила я уже тише.

— Не так, как раньше. Просто дёрнуло резко, — он отвёл взгляд на осколки. — Потянулся за водой, и пальцы разжались. Всё нормально.

— Игорь, я же не врач из приёмного покоя, мне можно не врать.

— А я и не вру, Вик.

Он сказал это с привычным упрямством, и я чуть улыбнулась. За шестнадцать лет брака я научилась распознавать оттенки его упрямства так же хорошо, как научилась различать его шаги по лестнице. Сейчас это было не злое, не колючее упрямство. Скорее, мужское, почти мальчишеское: «я сам», «не надо надо мной трястись», «я уже не инвалид».

Я взяла у него совок.

— Отойди. Ты сейчас ещё и руку порежешь.

— Я сам уберу.

— Конечно, сам. А потом сам будешь выковыривать стекло из ладони, сам поедешь в травмпункт и сам объяснишь мне, зачем мне всё это счастье в два часа ночи.

Он посмотрел на меня и сдался. Не сразу, но всё же сдался — отпустил совок, выпрямился, тяжело опёрся ладонями о край столешницы. Я присела, собрала крупные осколки, потом прошлась влажным полотенцем по плитке, чтобы мелкая крошка не впилась кому-нибудь в ступню утром. За окном лил дождь, ровный, тёмный, весенний. В кухне пахло мятным средством для столешницы и нашим домом.

Когда я выпрямилась, Игорь уже сидел на барном стуле, чуть ссутулившись, и растирал ладонью бедро. Не колено — выше, ближе к тазу. Там у него чаще всего и начиналась эта тянущая, мерзкая боль, которую он называл «прострелом», а реабилитолог — длинным умным словом, которое я не запомнила, потому что для меня оно всё равно означало одно: ему больно.

Я подошла ближе.

— Сильно?

— Уже отпускает.

— Покажи.

— Вика...

— Игорь.

Он поднял на меня глаза — тёмные, усталые, ещё немного злые после этой внезапной вспышки боли, — и в них было столько знакомого, что у меня болезненно сжалось сердце. Я помнила эти глаза другими: смеющимися, наглыми, голодными до жизни, когда мы познакомились; растерянными и счастливыми в день свадьбы; безумными от горя в палате, где мы простились с сыном; мёртвыми, пустыми после аварии, когда он лежал и смотрел в потолок так, будто всё уже закончилось.

Сейчас в них снова была жизнь. Упрямая, неровная, хромая, но живая.

Я опустилась перед ним на корточки и осторожно положила ладонь на его бедро. Через ткань чувствовалось, как всё там каменное, натянутое. Игорь шумно выдохнул.

— Вот видишь, — сказала я. — Спазм.

— Я сам знал.

— Знал, но геройски пошёл за водой, вместо того чтобы меня разбудить.

— Ты поздно уснула. Я не хотел.

Я подняла на него взгляд.

— А я хотела бы знать, когда тебе больно.

Он помолчал, потом провёл рукой по моим волосам, небрежно, но ласково, как делал всегда, когда не находил слов.

— Я знаю, — сказал он. — Потому и не хотел.

Вот в этом весь Игорь. Он никогда не умел беречь меня правильно. Не словами, не обещаниями, не осторожностью. Он берег меня как умел — молчанием, упрямством, попытками вынести всё на себе даже тогда, когда это было уже невозможно.

Я поднялась, достала из ящика мазь, которую нам оставили «на всякий случай», налила в стакан воду — на этот раз в толстый, тяжёлый, который не так-то просто разбить — и поставила перед ним на стол.

— Выпей.

— Командирша.

— Конечно. А ты как думал? Ты с этой командиршей живёшь шестнадцать лет и всё ещё удивляешься.

Он усмехнулся краешком губ. Я очень любила эту его усмешку — короткую, тёплую, почти мальчишескую. За последние месяцы она возвращалась всё чаще, и каждый раз я замечала это с такой благодарностью, словно кто-то понемногу возвращал мне моего мужа из темноты, куда я уже однажды чуть его не потеряла.

Он сделал глоток и поморщился.

— Ледяная.

— Обычная.

— Для нормальных людей — обычная. Для меня — ледяная.

— После третьего стакана воды посреди ночи ты вдруг стал ценителем температуры?

— После трёх месяцев больничной еды и бесконечных таблеток я имею право быть сложным человеком.

— Ты был сложным человеком и до аварии, Игорь.

— А ты всё равно вышла за меня замуж.