— Надеюсь, корнет, — холодно прервал его восторженные высказывания молодой полковник, — вам не придётся раскаиваться в том, что вы недооценили противника. В любом случае, можете попытаться разжалобить здешних жителей рассказом о том, как вам нравится их простой уклад жизни. Вам пригодится подобная сентиментальная история, если военная фортуна отвернётся от нас и придётся выпрашивать у этих крестьян кусок хлеба и ночлег, чтобы не остаться в этих снегах навечно! Выполняйте приказ!

 — Спешу, мой полковник!

Наутро французского полковника, задремавшего в кресле перед камином, разбудил колокольный звон. Казалось, с неба откалываются глыбы льда и падают на крышу дома, так гудел набат. Нет, это не мирный призыв к празднику!

Французские офицеры по тревоге выскочили во двор…

На солнце сверкали гусарские сабли и аксельбанты на голубых мундирах, ярко горели кокарды на киверах… На ветру полоскались знамёна.

Кавалерийский отряд вихрем промчался по единственной улочке дальнего хутора. Словно сам Архангел Михаил с огненным мечом нёсся во главе отряда. Люди высыпали на улицу и шумно приветствовали освободителей от чужеземцев. Рядом с мальчишкой знаменосцем во главе отряда, сидел в седле Митька, страшно гордый собой и свысока взирал на счастливых односельчан, особенно, на онемевшую от удивления Алёнку.

Я на ослике ехал, не спеша, позади всего этого гусарского великолепия, говоря по-военному, в арьергарде, рядом с походной кухней. Но я переживал молниеносное сражение и нашу победу как захватывающее приключение, хотя сам в бою не участвовал, держась в стороне от рубящей стали клинков. Я был рад за Митьку и за то, что его поход к партизанам закончился благополучно. Впрочем, не без нашей помощи…

*****

Я, честно говоря, хотел бы остаться подольше на гостеприимном хуторе, тем более что горячие пирожки с капустой и с маком являлись достойным венцом нашей победной атаки. Но как-то само собой получилось, что я снова стою у окна в своей собственной комнате и смотрю на праздничную зимнюю улицу, по которой идёт маленький белый ослик.

Девочка в пушистом меховом капюшоне хохотала над мальчишкой, которого она только что с ног до головы обсыпала снегом. Мальчик уже нагнулся, чтобы слепить крепкий снежок и запустить в неё.

 — Зря ты это делаешь, — заметил ослик, проходя между ними и стряхнув со своих ушей облачко искристой пыльцы.

И тут же пальцы у мальчишки разжались, и он тоже залился звонким хохотом. Они показывали друг на друга пальцем, бросались снегом и смеялись, смеялись, смеялись…

На всех углах горели цветные фонарики, по улицам катили нарядные экипажи, отражаясь в витринах полных всякими праздничными лакомствами, такими великолепными и аппетитными, что многие останавливались снаружи, не заходя в магазинчики, чтобы только полюбоваться на них и ощутить аромат праздника.

Ослик свернул на улицу, ведущую к порту; я следил за ним глазами, и мне был виден из моего окна город гораздо дальше, чем обычно. Ослик вошёл в порт. Там горели переносные жаровни, возле которых собирались портовые рабочие и бездомные люди, чтобы погреться. Они пели низкими голосами новогодние песни, и эхо плыло над городом, залетая в каждое окошко и принося с собой тепло уличных жаровен и добрых простых сердец.

У причала стоял корабль с опущенным трапом. Его мачты опутывали многочисленные гирлянды разноцветных фонариков, отчего корабль весьма напоминал огромную ёлку. Стуча копытцами, ослик взошёл по трапу на корабль; трап исчез, и нарядный кораблик стал потихоньку отдаляться от берега.

Я хотел смотреть до тех пор, пока не исчезнет в ночи последняя цветная искорка, но тут пошёл мягкий частый снежок, и порт, и корабль, и вся та часть города, которая обычно не видна из моего окна, растворилась в пелене волшебного снега. Я оглянулся на стол, где всё так же лежал рисунок с жаркой пустыней и пальмой, но никакого ослика там больше не было. Горло у меня совершенно прошло; за окном падал снег, опуская свой кружевной полог на наше удивительное путешествие…

БУДИЛЬНИЧЕК (9+ притча, christ)

Вселенная устроена просто и работает как часы.

Только весь механизм и стройность его устройства понятны одному Великому Часовщику. Человечки, живущие внутри механизма, видят только беспорядочные зубцы шестеренок и далекие силуэты самых крупных колес. Человечки такие маленькие, что спокойно пролезают между зубцами самого мелкого колеса. Им даже кажется, что каждое колёсико вертится в пустоте, ни к чему не прикрепленное, ни с чем не связанное. Раз пролезут, другой пролезут, на третий застрянут…

Иногда станут прыгать между колесами или лезут с малого на большее и так далее. Иногда сорвутся и попадут на зубы безжалостных шестеренок. Или станут крутить колесики, до которых достанут, в другую сторону. И пошли выписывать восьмерки по Млечному Пути, как пьяная мартышка на ржавом велосипеде…

Человечки творят внутри часов что хотят. Часовщик им не запрещает. Механизм рассчитан на то, что внутри него могут быть любые помехи и обитают полчища живых тунеядцев. Часы качают для них питание, солнечный свет, строят горы, собирают из капелек облака, а осколки разбитых зеркал превращают в радуги или сны…