Миссис Мэтьюс не умерла, пока не умерла. Мама сравнивала ее со старым петухом, который расхаживает, выпячивая грудь, дразня смерть, потому что она слишком сварливая, слишком упрямая, чтобы дать жнецу хотя бы намек на то, что готова покинуть этот мир. Я хотела быть такой же, как она, когда мои волосы станут белыми и редкими, а глаза поблекнут, сделавшись снежно-голубыми.

Надвигалась огромная буря, ее болезненное дыхание хрипело на ветру, а люди по всему городу строили свои планы. Одни собирались остаться и переждать, не боясь того, что может случиться, потому что что-нибудь всегда случается, так зачем бежать. Другие уже уехали, встревоженные спокойствием в воздухе и низкой тишиной, которая, казалось, за ночь расползлась по всему городу. Затишье перед бурей.

Мама считала, что лучше всего спрятать меня в Треме, где ни Джо Андрес, ни Дэмпси не смогут меня найти. Я понимала ее тревогу. Она была такой же, как и моя, но это не значило, что я была в восторге от того, что мама заперла меня именно в доме миссис Мэтьюс, и без того слишком тесном для нее и Бобби. Куда бы я ни шла или ни собиралась, Бобби шла следом. От моей маленькой сопровождающей не было никакого спасения, и мне приходилось выслушивать миллион чертовых вопросов о моем брате и о том, какие девушки, по-моему, ему нравятся.

К третьему дню и очередному заходу на тему «ах, Сильв такой…» я придумала план, как избавиться от этой надоедливой тени и вернуться в магазин моей мамы, к черту все заботы и опасности.

Я просто не могла больше выносить эти вопросы, эту суету и еще один допрос о моем глупом брате. Который, казалось, просто исчез с лица земли. Его, по крайней мере, не прятали в Треме. Сильв, держу пари, вернулся в мамин магазин, и продолжил выполнять заказы и заниматься деньгами вместе с дядей Ароном, будто мир вокруг не сотрясался и не вращался к своему концу.

Немного тряски я бы еще вынесла, но, похоже, единственное, что ждало меня впереди, это очередная партия в домино с Бобби и новые чтения Псалмов, чтобы унять тревогу миссис Мэтьюс о собственной скорой кончине. И буря, которая разразилась с новой силой.

Голос Бобби был монотонным и тонким, когда она читала Священное Писание, как пушинки одуванчика на ветру, но я изо всех сил старалась не осуждать ее. В конце концов, она читала своей умирающей бабушке.

— Ибо Господь наблюдает за путем праведных, а путь нечестивых ведет к погибели.

Даже в этом ровном, тихом тоне стих звучал утешительно. Нечестивые будут наказаны, так обещал Господь. Люди, которые лгут и причиняют боль, вроде Риппера. Мужчины и женщины, как родители Дэмпси, которые из ненависти поднимают руку, чтобы усмирить собственного ребенка насилием. Люди вроде Джо Андреса, считающие, что мир и все в нем существуют ради их собственных больных нужд. Все они, согласно Писанию, получат свою меру справедливости. Их и их разрушение не обойдут стороной. В конце концов их не защитят.

А нас?

Моя мама гнала самогон и продавала его пьяницам и проституткам. Она делала его и для лечения, и для помощи, но было ли этого достаточно? Сильв тайком пробирался в комнату Лили, когда в ее доме все ложились спать и гасили свет, чтобы поцеловать ее и прикоснуться к ней, как будто это было просто чем-то, что нужно было сделать, потому что ему захотелось. Делало ли это мою мать и брата порочными? Компенсировались ли плохие поступки, которое они творили, тем, что они были хорошими людьми?

Эта мысль тяжелым грузом лежала у меня на душе, пока я слушала с крыльца маленького дома Мэтьюс, как Бобби продолжает читать Псалмы, теперь уже громче, чтобы перекричать бурю. Я не думала ни о чем, кроме того, как с нами поступят, когда придет наше время. Я даже не тревожилась из-за ветра и дождя, которые обрушивались на улицу вокруг этого маленького домика потоками и стенами.

Затем, ни с того ни с сего, вместе с ветром пришел холод, и что-то темное и тоскливое навалилось на меня. Внутри, в животе, укоренилось ощущение и не отпускало, пока голос Бобби продолжал звучать без малейших изменений. Это ощущение не давало мне сфокусировать взгляд, и чем ниже опускался голос Бобби, и чем сильнее становился ветер и дождь вокруг меня, тем сильнее был холод на моей коже. Ощущение того, что что-то должно случиться. Что-то плохое.

Я моргнула, пытаясь вырваться из охватившей меня тоски. Поэтому и не заметила сгорбленную фигуру, метнувшуюся к дому, худую, как жердь, но высокую. Брюки липли к его бедрам, а зонт, который он держал, был сломан с одной стороны.

— Сьюки! — крикнул мой брат, бросив зонт на землю, когда добежал до крыльца Мэтьюс. Он быстро помахал рукой, его длинные тонкие пальцы трепетали, как полотнища флага. — Иди сюда, иди же!

Сильв снял с себя мокрую куртку и держал ее над нашими головами, когда я вышла к нему на улицу. Он прижался ко мне, уже весь мокрый, и повел меня прочь от дома Мэтьюсов, в сторону передней части Треме.