Мы спускаемся в туннели, чтобы добраться до кладбища. Таким образом, нам не нужно беспокоиться о безопасности или о том, что нас заметит Арабелла. Как только мы оказываемся на своем месте возле скамейки, Келлан подходит к тому месту, где он был в последний раз, когда мы ее снимали, и мы оба натягиваем лыжные маски. Мы одеты во все черное, поэтому сливаемся с темнотой, и как только маски надеты, я не вижу Келлана, который сидит на корточках за деревьями.

Слышу, что она подходит, прежде чем вижу ее. Хруст веток, шелест листьев и мягкий шорох ее шагов, когда она бежит по тропинке. Я меняю позу, убеждаюсь, что вспышка камеры мобильного телефона не включена, и нажимаю на запись. Нашел идеальное место на ветвях деревьев, чтобы закрепить его, поэтому мне не нужно его удерживать, и он запишет все целиком.

Зачем я это записываю? Почему бы и нет?

Когда она наконец появляется в поле зрения, я улыбаюсь. Она одета в черное, как и мы, ее кроссовки — единственная вспышка цвета в темноте. Арабелла не оглядывается и идет прямо к скамейке и садится.

— Ты здесь? — ее голос нарушает тишину, мягкий и нерешительный.

Я не отвечаю.

Ее язык показывается, чтобы облизать нижнюю губу.

— Я сделала то, что ты сказал… на днях. И сейчас я здесь… как ты и велел.

Велел.

Интересный выбор слова. Не «загадал», как я ожидал от нее услышать, если хотя бы подумал о том, что она вообще заговорит.

Она возится с чем-то у себя на талии, а потом ее сотовый телефон оказывается у нее в руке. Должно быть, вокруг нее обернута какая-то сумка, которую я не вижу. Свет от экрана освещает ее лицо, когда она хмуро смотрит на него, постукивая пальцами. Когда она удовлетворена тем, что сделала, кладет его рядом с собой, ее пальцы снова ныряют в сумку и вытаскивают повязку, которую я оставил для нее.

Арабелла колеблется, тонкая полоска материала натягивается под ее пальцами.

— Не могу поверить, что делаю это, — бормочет Арабелла, но я хорошо слышу ее.

Честно? Я тоже не могу поверить, что она это делает. Я бы не стал. Но вот мы здесь, и она поднимает ткань к голове, закрывая глаза.

— Я ставлю таймер на шесть минут, чтобы у меня было время надеть повязку, — слова звучат громче, она снова разговаривают со мной, предполагая, что я здесь… наблюдаю за ней. — В повязке темно. Я ничего не вижу сквозь нее, — в ее голосе заминка и дрожь, когда то, что она делает, наконец-то укореняется в ее сознании. Она прячет руки между бедрами, выпрямив спину и высоко подняв голову, и ждет.

Она сидит в темноте, одна, с завязанными глазами, и никто не знает, что Арабелла здесь. С ней может случиться все, что угодно.

Я прокручиваю в уме первые три куплета «The Raven» от По, потом выпрямляюсь и выхожу на дорожку. Келлан уже установил таймер на моих смарт-часах, который будет начинать обратный отсчет с пяти минут, как только я коснусь экрана. Нажимаю «старт» и выхожу.

Я останавливаюсь перед ней, мои ноги в нескольких сантиметрах от нее, но она не реагирует. Ее дыхание остается прежним. Она не вздрагивает. Повязка делает свое дело, и она меня не видит.

Но я хочу, чтобы она знала, что я здесь. Хочу, чтобы она отреагировала. Чтобы испугалась, поэтому шаркаю одним ботинком по грязи. Ее дыхание снова останавливается, губы приоткрываются, чтобы обвести их языком.

Я следую по пути, который она прочерчивает языком от одной стороны ее рта к другой, и имитирую движение своим собственным языком по своей губе. Осторожными движениями я ставлю маленькую черную коробочку, которую держу, на скамейку рядом с ее телефоном. Я так близко, что слышу ее быстрое дыхание, вижу, как поднимается и опускается грудь девушки. Протягиваю руку, прежде чем успеваю остановить себя. Моя рука парит рядом с ней.

Могу прикоснуться к ней. Она может кричать. Никто не увидит. Никто не услышит.

Я стою там, застыв, споря с самим собой, со своими инстинктами, и вместо того, чтобы сомкнуть пальцы на ее груди, я меняю положение и накручиваю на них прядь волос. Ее голова поворачивается в сторону.

— Кто здесь? — в ее голосе звучит страх, осознание того, в какой большой опасности она может оказаться, а мой член так чертовски тверд, что это почти невыносимо.

Я отпускаю ее волосы и провожу пальцем по щеке, вдоль подбородка и по губам. Она дергается, но не кричит. Ее дыхание замедляется, останавливается, губы приоткрываются, когда я обвожу их форму. Они мягкие… мягче, чем я ожидал. Губы ее матери полны коллагена, и я ожидал, что ее будут такими же. Они пухлые, изогнутые, привлекательные для моих глаз. Для глаз художника. Я был уверен, что они будут такими же фальшивыми, как и все остальное. Я удивлен открытием, что это не так.

Прикасаюсь к ее нижней губе и наклоняюсь ближе, пока мой рот не оказывается рядом с ее ухом.

— Открой, — шепчу я, надеясь, что ее обостренное чувство страха в сочетании с моим шепотом помешает узнать меня.

Ее рот открывается.

— Оближи.

Язык едва касается подушечки моего пальца, очень легкое прикосновение.