— А ты? Я уже потратил достаточно времени, пытаясь поступить правильно, теперь твоя очередь. Можешь отстать и подождать, если хочешь, но я останавливаться не буду.

— Нет, — сказала она, пытаясь убрать злость из своего голоса и совершенно в этом провалившись. Не помогало и то, что уголки его губ подрагивали в улыбке.

Она не знала, что хуже: то, что её раздражение казалось ему забавным, или то, что даже половина улыбки превращала его лицо из просто бесспорно красивого в мучительно притягательное.

Аэлия резко отвернулась, прежде чем успела снова покраснеть. Ей всё равно не нужно было перед ним объясняться.

Так они и шли в молчании, он держался в нескольких шагах позади.

Ветер шелестел листвой над головой, и этот звук был успокаивающе знакомым.

Дождь наконец прекратился, и солнце поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь деревья, рассыпая по тропе пятнистый свет. Жизнь вокруг них щебетала и сновала, занятая подготовкой к смене сезона.

И всё это было потеряно для Аэлии, её мысли неотступно были прикованы к раздражающему присутствию у неё за спиной. Как бы она ни пыталась успокоиться, как бы ни старалась отодвинуть свою злость, он издавал какой-нибудь звук, и она снова стискивала зубы, ненавидя каждый его вдох.

Когда утро уступило место дню, он немного ускорился, чтобы поравняться с ней.

— Вчера ты сказала, что не знаешь моего имени. Меня зовут Киран.

Она проигнорировала его, не желая вести светскую беседу с человеком, который удерживал её, пока её опекуна убивали, вне зависимости от того, как его зовут.

— Так куда ты так спешишь? — попытался он снова.

Аэлия перевела на него взгляд, колкий ответ уже вертелся у неё на самом кончике языка, когда она заметила выражение его лица. На нём не было и следа той жестокости, которой она так опасалась, когда впервые увидела его у огня. Жёсткие линии его лица, казалось, смягчились, и его выражение было самым открытым из всех, что она у него видела, когда он протянул ей примирительную ветвь разговора.

Слабая, жалкая дура, какой она и была, она сдалась.

— Я пытаюсь догнать Астрэю, — призналась она, осознав, насколько нелепо это звучит лишь после того, как слова уже сорвались с её губ.

Она едва могла идти, у неё был лишь кинжал, которым она на самом деле не умела пользоваться, и её уже прижали к дереву ещё до того, как она даже покинула лесозаготовительный периметр своей деревни.

К его чести, он ничего из этого не сказал.

— Можно спросить почему?

Аэлия шумно выдохнула через нос, сморщив губы, размышляя, как лучше ответить.

— Ты собираешься попытаться вернуть своего друга. — Это даже не было вопросом.

Когда она рискнула бросить на него взгляд, она с удивлением увидела, что на его лице нет ни тени насмешки.

Поэтому она кивнула.

Он молчал так долго, что она решила, будто разговор окончен, и ей было стыдно и странно от того облегчения, которое она почувствовала, когда он наконец заговорил.

— Я тоже хочу их найти, — признался он.

— Можно спросить почему? — бросила она в ответ.

— Потому что такие чудовища не должны оставаться безнаказанными.

Его радужки снова стали чёрными — не просто тёмными, какими они были обычно, а чёрными.

Она подавила дрожь.

— И ты можешь это сделать?

Конечно, он выглядел как гигантское ходячее оружие, но у астрийцев было много таких, как Бесеркир.

— Я хотел бы попробовать.

Ну конечно, именно ей «повезло» застрять на дороге с человеком, у которого либо настолько раздутый эгоизм, что он достаточно безумен, чтобы думать, будто сможет в одиночку справиться с целым отрядом самых смертоносных хищников в Демуто, либо который действительно на это способен. Она не была уверена, что из этого хуже.

— Тогда почему ты не сделал этого, когда они напали? — спросила она, всё больше склоняясь к теории о раздутом эго.

— Их было слишком много, и у них было преимущество внезапности. Мне нужно немного перетасовать колоду, если я хочу выигрышную руку.

Она внимательно изучала его лицо, пытаясь понять его, когда его взгляд поднялся и встретился с её.

Если что-то и заставило её отказаться от теории о раздутом эго, так это выражение в его глазах. Ей показалось, будто на неё смотрит нечто другое, нечто иное.

Смущённая, она быстро отвела взгляд, надеясь, что он позволит разговору раствориться в тишине.

Не тут-то было.

— У тебя есть план, как освободить своего друга?

Гнев — горячий и тяжёлый — снова поднялся внутри неё. В основном на себя — за то, что у неё не было хорошего ответа, за то, что у неё вообще не было ответа, — но часть злости была направлена и на него за то, что он поставил её в положение, в котором она выглядела глупо.

Это было справедливо? Нет. Её это волновало? Тоже нет.

— Пока нет. — Она покосилась на него, вызывающе ожидая, скажет ли он что-нибудь покровительственное.