Если она будет неподвижна, она сильно сомневалась, что он её заметит.

Он стоял и смотрел так долго, что это казалось целой вечностью, и она почти пожелала, чтобы могла услышать его мысли, чтобы хотя бы мельком увидеть ту нерешительность, которая остановила его на месте.

Он был слишком далеко, чтобы она могла различить его черты, и ей оставалось лишь молча смотреть в ответ, надеясь вопреки всему, что он развернётся и уйдёт.

Последнее, что ей было нужно, — это ещё одна ссора, и, если он осмелится постучать в её дверь, именно ссору он и получит. Будь он хоть огромным, грубым незнакомцем — у неё было более чем достаточно злости, направленной в его сторону, чтобы не задумываться о возможной глупости такого противостояния.

К счастью, именно в этот момент он развернулся и пошёл прочь, уже медленнее, чем раньше.

Аэлия нахмурилась, почувствовав внезапный прилив разочарования, когда увидела, как его спина удаляется в ночи.

Неужели она хотела ссоры? Неужели она хотела возможности в самых подробных выражениях объяснить ему, насколько неприемлемо для совершенно постороннего человека слоняться по её дому, чистить её вещи и рыться в её шкафах, будто у него есть какое-то право вмешиваться в её жизнь?

Её хмурый взгляд стал ещё мрачнее, когда в ней зародилось подозрение, и она повернулась туда, где был спрятан бак с водой.

С трудом поднявшись на ноги, она не могла не проверить.

И действительно, фильтр сиял.

Хотя он, блядь, совершенно не должен был сиять, учитывая, что она не чистила его с прошлой зимы, а Отис уж точно не мог сюда подняться.

У неё почти возникло желание броситься за ним и сказать, куда именно он может засунуть свою помощь.

Она не была каким-то слабым, бесполезным существом, неспособным позаботиться о себе.

Она удерживала эту крышу над своей головой и над головой Отиса с шестнадцати лет — несмотря на то, что весь Каллодосис смотрел на неё свысока за то, что она не могла совершать превращение, несмотря на то, что они усложняли ей жизнь при каждой чёртовой возможности.

Она справлялась. Одна.

Кем, блядь, он себя возомнил?

Слишком злая, чтобы доесть, она рухнула обратно на крышу и уставилась на остатки еды.

Ярость кипела в ней, извергаясь, словно лава во взрыве, который, однажды вспыхнув, она уже была не в силах сдержать. Она затмевала всё остальное: её страх, её горе, её боль. Но не вся эта ярость была направлена на снисходительного альфа-придурка, который взял на себя заботу о первом же жалком существе, на которое наткнулся.

Нет, большая её часть была направлена на Бесеркира и экстремистских громил, которые следовали за ним, сея безнаказанный хаос по всему Демуто.

Аэлия моргнула. Почему они остаются безнаказанными?

Они всегда были неприятностью, это так, но прошлая ночь была ничем иным, как истреблением, хладнокровным убийством.

Почему армия короля не выслеживает их и не вешает за их предвзятые маленькие глотки?

И что они делают с людьми, которых собирают? Почему просто не убивают их там же и тогда же?

Кровь Аэлии похолодела, когда вопрос, который весь день кружил у неё в голове, снова вышел на первый план.

Куда они уводят Фенрира?

Её разум закружился в потоке вопросов без ответов, но последний из них заставил её остановиться.

Вот она сидит здесь, жалея себя за одиночество, когда на самом деле удобно устроилась в собственном доме с сытым желудком.

А Фенрир тем временем был неизвестно где, и его вели неизвестно к чему — только боги могли знать.

Её гнев обратился внутрь, изогнулся и указал прямо на неё саму.

Если бы их роли поменялись, Фенрир уже был бы в пути, чтобы спасти её — в этом у неё не было ни малейшего сомнения.

Её глаза расширились от ужасного осознания того, сколько времени она уже потеряла. В этот момент её путь стал ясен, решение было принято.

Возможно, однажды она сделает так, как сказал Отис, но сейчас её другу нужна она.

Она оттолкнулась от крыши, с глухим звуком приземлилась на ветку и, проскользнув через окно, начала собираться.

Слишком взвинченная, чтобы попытаться уснуть, несмотря на очевидную логику дождаться рассвета пе ...

Слишком взвинченная, чтобы попытаться уснуть, несмотря на очевидную логику дождаться рассвета перед уходом, она закинула последнее из того, что, как ей казалось, могло понадобиться, в свой рюкзак, их сбережения, тщательно завернутые в одежду на самом дне.

У Отиса был не один ременной держатель для кинжала, и она натянула его на себя, туго затянув на бёдрах.

Кинжал был успокаивающей тяжестью, и она несколько раз вытащила его, отрабатывая тот угол, под которым ей нужно будет доставать его быстро в случае чрезвычайной ситуации.

Когда она уже не могла придумать ничего, что ещё могло бы понадобиться, она закинула рюкзак на плечи, игнорируя протесты своей спины, и обернулась, чтобы оглядеть гостиную.