Бабушка была там, снова сидела за старым столом, водя пальцем по глубокой царапине на деревянной поверхности. Перед ней стояла чашка кофе. Он невольно задумался о том, чем был сделан этот скол. Вероятно, чем-то острым и тяжёлым, что вонзилось в мягкое дерево и оставило зияющий шрам. Его бабушка, казалось, была одержима этим, но не обращала внимания на открытые раны окружающих её людей. И даже на свои собственные. А он тоже был маленьким, как Майло. Совершенно беззащитным.

И вдруг ярость, словно приливная волна, захлестнула его, и он ухватился за дверную раму, чтобы не налететь на неё, не взять её тощую шею в свои ладони и не раздавить. С его губ сорвался стон, а пальцы крепко вцепились в косяк.

Я не такой, как он. Я не такой, как он.

Нет, он не был похож на своего деда, ни в коем случае. И никогда не будет.

— Ты ни черта не сделала, чтобы помочь мне, никчёмный кусок дерьма, — выплюнул он, и в его словах прозвучали весь гнев, горе и безнадежность, которые он носил в себе с самого детства. — Ты могла сообщить кому-нибудь. Могла бы взять меня и уйти отсюда.

— Ты прав, — прошептала она. Её голос звучал как наждачная бумага, одновременно шероховатый и тонкий. Но её глаза оставались прикованными к столу, когда она начала что-то бормотать себе под нос. Молитвы. Она шептала молитвы.

И тогда он вспомнил.

— Ты сидела за дверью в сарай и читала молитвы, — сказал он, и в его глазах заблестели слезы. — Я слышал тебя. Иногда я даже звал тебя. Но ты никогда не приходила и не спасала меня. — Она молилась за дверью, когда у неё был ключ. Возможно, Эмброузу не нужно было знать больше, чтобы понять женщину, сидящую перед ним.

Но всё равно ему было больно. Боль внутри была агонией. Это была боль маленького мальчика, которым он когда-то был, но этот мальчик был частью Эмброуза. И поэтому он тоже страдал. Он снова почувствовал себя маленьким и нелюбимым, хотя и понимал, что его бабушка — всего лишь треснувшая оболочка человека.

Бабушка начала раскачиваться в своем кресле. Туда-сюда, туда-сюда. Гнев Эмброуза иссяк, а вместе с ним ушло и горе, оставив его с чувством опустошенности и печали. Но теперь он знал, что может заполнить это пространство вещами по своему выбору. Не алкоголем, не наркотиками и не другими видами отравы. Так что, это была хорошая печаль. Грусть, за которую стоит держаться. Пока, во всяком случае.

Да, его бабушка была лишь пустой оболочкой. Он наблюдал за ней, раскачивающейся туда-сюда, с отрешённым взглядом. Её мать или отец сделали с ней что-то ужасное, а потом она нашла такого же мужа. Она давно вписалась. Теперь же она стала старухой, и он мог только посочувствовать ей. У неё не было доктора Суитона, который мог бы помочь ей. Но у неё была эта ферма, и теперь её обидчик ушёл. Может быть, она сможет хотя бы немного избавиться от страха.

— Прощай, бабушка. Я больше не вернусь. — А потом он повернулся и в последний раз вышел из дома, в котором ему никогда не были рады.

Он поклялся, что этот цикл прекратится вместе с ним. Собирался сделать всё возможное, чтобы вылечиться и сделать что-то хорошее в своей жизни. Ведь он многим был обязан доктору Суитону, да и Майло Тафту тоже. Эмброуз сбежал, когда мог... Напасть? Закричать? Попытаться сильнее? Даже, если Майло был уже мёртв, это не убило бы последнюю частичку души Эмброуза, если бы он старался бы больше каким-то образом. Даже, сейчас он не знал, как именно. Но как он мог простить себя, когда Майло был мёртв, а память о его убийстве он засунул так далеко в подсознание, что его семья страдала столько лет?

И, возможно, если бы он придумал способ бороться за Майло, дед убил бы и его. Но он никогда не узнает об этом, потому что ничего не сделал тогда. И ему придётся жить с этим всегда. Но жить с этим лучше, чем пытаться спрятать это в себе и приглушить наркотиками. Так что он проживёт вдвойне хорошую жизнь, проживёт и за Майло Тафта тоже.

Эмброуз пошёл обратно по дороге, достал телефон и вызвал такси, как только дошёл до покосившегося почтового ящика, на котором была написана его фамилия.

Больше не будет никаких ДеМарсов. Они вымрут вместе с ним, и это казалось правильным и самым верным правосудием, которое он мог обрушить на свой извращённый род. У него никогда не будет детей, которые вполне могли бы быть похожими на его деда. С этим было бы трудно смириться. Эмброуз даже представить себе не мог, насколько это ужасно. Маленькое лицо деда, глядящее на него до конца его дней. Возможно, это было иррационально, и в какой-то степени он знал, что это так. Но всё же это было правильно. Забудь о генетике. Каким бы он был отцом? Единственный мужчина в его жизни жестоко издевался над ним и мучил его. Он понятия не имел бы, что делать с ребёнком. И не хотел, чтобы в этот и без того ужасный мир попал ещё один испорченный человек.