— Ты увидишь, что это самая сострадательная и прекрасная вещь, которую ты когда-либо видела. Именно так выглядит возвращение кому-то его собственного разума.

— Боже, ты говоришь как грёбаный сектант, — сказал Леннон. — Это нездорово.

— Так же нездорово, как и то, что мать становится сутенёром своей четырехлетней дочери. Её маленькое тельце разрывают на части, а человек, который должен её защищать, наблюдает за происходящим. Ты не можешь не знать, что такая длительная травма, начавшаяся в столь юном возрасте, делает с разумом и телом человека. Как она повреждает его, контролирует и влияет на дальнейшую жизнь.

Казалось, она немного успокоилась, хотя её поза говорила о том, что девушка всё ещё не доверяет ему.

— Не все, кто пережил травму, становятся извращенцами, — заявила она.

— Да, все люди, конечно, разные. Но все люди, пережившие подобное, страдают и борются. Может быть, не все они становятся наркоманами или проститутками, но все они, так или иначе, несут в себе эту травму. И для этих людей, возможно, есть другие пути. Может быть, некоторые могут проговорить это и выдохнуть. Но для многих это просто невозможно. Если бы они могли так сделать, то наши улицы не выглядели бы так, как они выглядят сейчас.

Леннон на мгновение прикусила губу, а затем тихо усмехнулась.

— Как в психушке?

Эмброуз выдохнул с облегчением. Она сопротивлялась, но в то же время, соглашалась. Он не ожидал, что она согласится с этичностью проекта, как только узнает о нём. Он был уверен, что она захочет получить ответы. Женщина, которую он узнал, даже за столь короткое время, не захотела бы ничего меньшего. И всё же, этого может оказаться недостаточно.

— Да, будто психушка без присмотра. От этого никто не выигрывает. Они травмированы, и, в основном, не по своей вине.

Леннон отошла к дивану и опустилась на него. Он последовал за ней, сев рядом, но не слишком близко.

Когда девушка встретилась с ним взглядом, Эмброуз был ошеломлён огнём в её глазах. Боже, как же он уважал её ум и сострадание. Он хотел, чтобы она поняла этот проект. Не только потому, что он сам верил в него до глубины души, но и потому, что это было глубоко личное. А теперь и Леннон была такой для него.

— Ты не можешь брать на себя такую ответственность, — сказала она. — Это неправильно, Эмброуз. Эти люди не могут дать законного согласия.

В её словах была доля правды. Многие из тех, кто прошёл через лечение, были так глубоко ранены, что могли согласиться на что угодно. Поэтому люди, руководившие проектом, в некотором роде, были их защитниками. Но пациенты не выбирали метод лечения, его назначал доктор Суитоном, и Эмброуз принимал этические несостыковки. Он просто верил, что хорошее перевешивает плохое. Нет, дело было не только в этом. Он знал, каково это — освободиться из тюрьмы самоповреждения и ненависти к себе. Наконец-то жить жизнью, которая имеет смысл. Он знал это не понаслышке.

— Нет ни одного человека, который не был бы глубоко благодарен потом. Я познакомлю тебя со всеми ими.

— Нет. Есть одна. — Только через секунду он понял, что она говорит про Нэнси.

Эмброуз провёл языком по зубам, размышляя об этом.

— Не думаю, что она бы так сказала. Это её наследие, Леннон, и оно чертовски лучше того, что досталось ей.

— Ты не можешь говорить за неё.

— Не могу, ты права. Но могу говорить за себя.

Девушка ахнула, её полные сочувствия глаза изучали его лицо. Он задался вопросом, осознает ли она, сколько заботы было написано на её лице, и попыталась бы она скрыть это, если бы знала, что она — как на ладони перед ним.

— Ты сам прошёл через это лечение.

— Да. Ты не знала меня тогда, но, если бы знала, то я бы стал примером того, кто нуждается именно в таком лечении. — Он издал смешок, больше похожий на кашель. — Я каждый день благодарен доктору Суитону за то, что он сделал для меня. Те, у кого травма менее тяжёлая, проходят через двухдневный протокол лечения, но мне потребовался максимум, то есть все семь дней. И я вышел после него свободным. Это лучший способ, которым я могу описать случившееся со мной. Я взял то, что он мне дал, развил это и обрёл контроль над своей жизнью. Я вылепил что-то из себя.

Леннон некоторое время изучала свои руки, сжатые в кулаки на коленях, прежде чем поднять взгляд.

— Ты жил на улице?