Джетту не хотелось показывать своему проводнику, что находится в том сарае, но он всё равно двинулся вперёд под мягкий шелест крыльев голубки, манившей его за собой.

Ноги у него снова налились свинцом, каждый шаг давался с такой тяжестью, что болели мышцы. Справа от него к забору подбежала коза, просунув свой нос сквозь прутья. Страх. Горе. Печаль. Он узнал её. Эта та самая коза, которую зарезал его дед, потому что Джетт по глупости проявил к ней любовь.

Мне жаль. Мне так жаль.

Коза издала какой-то звук, а потом повернулась и побежала прочь, прыгая и извиваясь, как это делают счастливые животные.

Внезапно поле осталось позади, и он остановился у двери небольшого здания, уставившись на грубую древесину. Несмотря на страх и тошнотворное бурление в кишках, он потянулся к двери и толкнул её. Она заскрипела на своих ржавых петлях, медленно отворяясь. Свет, приникший через дверь, присоединился к тому, что проникал через единственное пыльное окно, затянутое паутиной.

Его взгляд медленно скользнул по содержимому сарая, перемещаясь от места у двери к задней части. Трехколёсная тележка, груда обрезков дерева, четыре разбитых горшка, один из них с увядшими желтыми маргаритками. Он задался вопросом, кто выбрал этот горшок, когда тот был новым и стоял на полке магазина. Моя бабушка? Она считала его красивым? Вызывал ли он у неё улыбку? Знала ли она, что увидит этот горшок, когда он превратится в груду осколков на грязном полу в старом сарае?

Снова появился этот ветер, стонущий, сотрясающий стены сарая от сквозняков так, что Джетт подумал, не снесёт ли его. Так и должно быть. Он не имел права стоять.

На его плече снова сидела голубка, ласкала его щёку своим крылом, ворковала и напевала. Её голос был таким нежным. Он оторвал взгляд от разбитых горшков и посмотрел в тёмный угол в глубине комнаты.

Вот он я. Один.

Снежинки били его по щекам, и он не знал, когда начался снегопад, но его трясло от холода.

Он был там, и он был здесь — и в тёмном углу, свернувшись в клубок, и стоя у двери.

Вот и ты. Но ты не один.

Он задыхался, стуча зубами.

Сейчас я не один, но тогда я был один. Он закрыл меня здесь. Он оставил меня на холоде.

Почему он закрыл тебя здесь одного? — спросила его голубка-проводник.

Чтобы наказать меня.

Он подошёл к ребёнку, свернувшемуся калачиком на мешковине у задней стены, встал перед ним, глядя вниз. Он чувствовал его дрожь и страдание. Его глубокий стыд. Он чувствовал своё полное одиночество.

Чтобы заставить меня страдать.

Что ему нужно?

Одеяло. Немного еды.

Давай дадим ему это, а потом ты расскажешь мне больше.

Где я возьму одеяло или еду? Я беспомощен.

Ты не такой. У тебя есть я. Только попроси, и я всё сделаю.

Голубка исчезла на мгновение, и к тому моменту, как Джетт опустился на колени рядом с маленьким ребёнком, который был им, она вернулась с одеялом и тёплым кусочком тоста с маслом.

Он накрыл мальчика тёплым одеялом, и его глаза открылись. Мальчик уставился на Джетта, который поднёс тост к его рту, уговаривая поесть.

Расскажи мне, от чего он страдает, — сказала голубка. — Расскажи мне, что он чувствует.

И Джетт рассказал своему проводнику о холоде и боли, об одиночестве и голоде. Рассказал о двери, которая с грохотом распахнулась и показала пошатывающегося человека, очерченного лунным светом. Он чувствовал, как по его щекам стекает горячий воск, потому что он таял, растворялся, как свеча, которую бабушка жгла в окне дома, куда его не пускали. И всё же он не растворялся, потому что чувствовал, как ребенок, который был им, обнимает его, а под подбородком трепещут мягкие перья его голубя.

Туда-сюда, туда-сюда.

Он чувствовал запах холода, хвои, грязи и жира, но ещё чувствовал запах поджаренного хлеба, намазанного сливочным маслом, и ощущал его вкус на языке, когда кормил им ребёнка в своих объятиях.

Ты защищаешь его сейчас, понимаешь это? Видишь, как он смотрит на тебя, на своего спасителя? Что ты чувствуешь по отношению к ребёнку в твоих объятиях?

Джетт посмотрел вниз на маленького мальчика. Он увидел следы слёз на его маленьком личике. Он знал его боль и страх. Чувствовал те места в его теле, где ему было больно, даже самые постыдные. Он знал его надежды, которые лелеял так мало, потому что мысли о них вызывали агонию, более глубокую, чем физическая боль. Она поднималась внутри него так внезапно, что он чувствовал, как его душит боль. Джетт не знал, что ещё делать, кроме как укачивать мальчика. И он так и делал.

Туда-сюда, туда-сюда.

Что ещё ему нужно, кроме одеяла и еды? — спросила его голубка.