Леннон слегка покачала головой, и у неё возникло искушение несколько раз сильно ударить себя по щекам, как будто она на время впала в транс, и ей нужно было физически вывести себя из него. Она подняла свою чашку и сделала ещё один глоток чая, просто чтобы потянуть время. Поставив её на место, она ответила:

— Спасибо. Мы были молоды. Это было очень давно.

Тринадцать лет и три месяца, а как будто это было только вчера.

— То, что происходит в молодости, часто оказывает наибольшее влияние на нашу жизнь,— сказал он.

Девушка отвела взгляд. Ей пришлось это сделать. В его глазах было что-то такое, на что она не хотела смотреть. Она уже видела это во взглядах жертв, с которыми встречалась. Боль. И это смутило её, потому что он страдал из-за неё, а в этом не было необходимости. Леннон не хотела этого. Это было слишком. Сегодня она и так чувствовала себя жертвой. И не хотела, чтобы ей напоминали о том другом времени, когда она тоже чувствовала себя жертвой.

— Ты полон мудрости, не так ли?

Мужчина слегка улыбнулся, но его взгляд оставался серьёзными. В её тоне прозвучал сарказм, и она сказала это, чтобы не поддаваться неприятным чувствам, которые он в ней пробуждал. Это было на неё совсем непохоже, и от этого она чувствовала себя неловко.

— Прости. Нет, ты прав. Это было тяжело. Это изменило меня. Но, как говорится, время лечит. — Леннон едва сдержалась, чтобы не съёжиться. Она ненавидела это высказывание, ведь это не было правдой. На самом деле, это было очень далеко от истины. Время сгладило острые края, но под ними были слои «а-что-если» и «а-что-могло-бы-быть», и они были колючими и грубыми, как наждачная бумага. Если тереться об них слишком часто и сильно, можно нанести себе рану, и пойдёт кровь.

— Как давно он умер? — спросил Эмброуз.

— Тринадцать лет назад. — Леннон вздохнула, всё ещё удивляясь собственной откровенности. — Он был моим школьным парнем и сделал мне предложение летом после окончания школы. Мы собирались пожениться после колледжа. — Перед ними простиралось целое будущее, и когда он умер, это будущее умерло вместе с ним. Она оказалась в подвисшем состоянии, не представляя, куда идти дальше, и путь, который когда-то был таким ясным, вдруг покрылся густым туманом. Настолько плотным, что мог бы поглотить весь город так, что с некоторых точек обзора его вообще не было бы видно. Целые здания, целые жизни были потеряны в этом тумане и растворились в нём. — Я собиралась стать учительницей, — добавила она. — Я просто хотела учить детей. А ещё я хотела преподавать историю искусств или музыку. — Она представляла себе классную комнату, как украсила бы её яркими красками, как маленькие лица детишек смотрели бы на неё с благоговением, пока она наполняла их умы словами, искусством и красотой. Возможно, это не самая захватывающая мечта. Но одна мысль об этом согревала её сердце и делала её цель такой ясной. — Я закончила год обучения, чтобы получить специальность учителя. Таннер специализировался на уголовном правосудии. Учитель и инспектор. Какая прекрасная простая жизнь. А потом всё рухнуло.

— Ты сменила специальность?

Леннон кивнула.

— Тогда это казалось правильным. Я даже не могу вспомнить, почему. — Может быть, это было просто хоть какое-то занятие, когда во всём остальном она чувствовала себя совершенно беспомощной и опустошённой.

— Ты сделала то, что он так и не смог сделать. — Мужчина наклонил голову, выглядя задумчивым и немного грустным.

— Да. Я пыталась заполнить пустоту. — Сейчас это казалось таким глупым, таким непродуманным и нерациональным. Она сама себя подставила под удар. Но в то время она цеплялась за это. Пустое место внутри неё, где он когда-то был, казалось ей глубокой, тёмной ямой, которую она отчаянно пыталась заполнить. И где-то внутри это выглядело, как долг перед обществом, который внезапно лишился его влияния. Лишился, по крайней мере, отчасти из-за неё. Казалось, что это в какой-то мере это исцелит её сердце. Но что она себе представляла? Что она сможет стать им? Нет. Стало очевидно, что никто не сможет заменить Таннера в качестве силы добра в этом мире. И уж точно не она. Вместо того чтобы заполнить пустоту, она превратила в насмешку то, что он собирался сделать.

Леннон перевела взгляд на Эмброуза.

— Чаще всего, я напугана и расстроена. Я слишком сильно переживаю, чтобы быть полезной на этой работе. — Зачем я ему всё это рассказываю?

— Я не уверен, что это так, Леннон.

— Но из-за этого я дерьмово справляюсь со своей работой. Я проживаю всё это. Прокручиваю в голове истории о том, что они чувствовали. Представляю, как они надевают ту одежду, в которой я их нахожу, не подозревая, что это будет последний наряд в их жизни. Я ненавижу кровь и ужасы. Я даже держу в машине рвотные пакеты. Я использовала их чаще, чем хотела бы.

— В твоей эмпатии нет ничего плохого. И, вероятно, это означает, что ты видишь то, чего не видят другие. Это может быть сильной стороной. Но, да, это причиняет боль.

Его голос был таким ровным, в нём не было осуждения, а только понимание. И, боже, Леннон оценила это, но от этого ей снова захотелось плакать. Как будто она и так уже не выглядела достаточно жалкой.