Леннон наклонилась и нежно поцеловала Эмброуза, а он вздохнул и ответил на её поцелуй.

На этот раз они вместе направились в спальню, и когда он вошёл в её тело, их взгляды встретились. И они соединились всеми способами, которыми только могут соединиться два человека.

Она приняла его не только в своё тело, но и в своё сердце, полностью, без чувства вины или отговорок. Ей был дан второй шанс, и ей хотелось плакать от благодарности и от осознания того, что в мире существуют все виды любви. Любовь юная и любовь более зрелая. Любовь до боли и любовь, преодолевающая душевную боль.

Мужчина склонился над ней, его прекрасные глаза, обращённые вниз, наполнились страстью и любовью. И если она не была уверена в этом раньше, то теперь уверилась, что не откажет миру в новых людях, подобных Эмброузу, людях, запертых в человеческих оболочках и молящих о том, чтобы их освободили.

После он притянул её к себе, медленно проведя ладонью по её руке, и они лежали так несколько мгновений. Леннон отодвинулась и стала изучать его, поражённая его выражением лица. Он выглядел таким уязвимым, и она всё ещё была сбита с толку тем фактом, что человек с таким прошлым мог позволить этим эмоциям так ярко проявиться на своём лице. Как будто он не знал, что люди проявляют такую нежность. И, конечно, у него это получалось, что ещё больше внушало благоговение.

Эмброуз счастливо вздохнул, и взгляд его прекрасных, пронзающих душу глаз, скользнул по её лицу.

— Ты чувствуешься как белая голубка и вафли, — сказал он.

Она рассмеялась.

— Белая голубка и вафли? Хм. — Она задумалась. — Мирно и сладко?

Эмброуз повернулся, сцепив пальцы за головой на подушке.

— Однажды мой дед уехал на неделю. Это была лучшая неделя моего детства. Я даже не помню, куда он уехал. Но бабушка отвезла меня в город, и мы позавтракали в «Денни». Я заказал вафли. Я никогда раньше не пробовал вафли и сироп. Я облизал свою тарелку, а бабушка засмеялась. Я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась. — Даже со стороны Леннон видела, как его глаза слегка затуманились, когда он перевёл взгляд со стены на потолок, явно представляя себе те вафли и тот момент счастья. — Я подумал, что если деда вообще бы не было, то жизнь всегда могла бы быть такой. Я понял, как живут другие люди. И это было больно, но тогда я впервые почувствовал надежду. — Он повернулся к ней, и она снова увидела искренность в его глазах. — Ты чувствуешься также. Как покой, сладость и надежда.

О, боже.

Леннон была тронута и польщена, и у неё перехватило горло от переполнявших её эмоций, которые нахлынули, когда он описывал единственное хорошее воспоминание из своего детства, наполненного тьмой и отчаянием.

Эмброуз снова повернулся к ней и наклонился.

— И мне хочется вылизать «свою тарелку дочиста», — сказал он с ухмылкой.

Она рассмеялась.

Они целовались и обнимались, находя радость в близости и утешение в тёплой безопасности её постели. А потом часами разговаривали, рассказывая друг другу о путешествиях, которые они совершили, проходя терапию у доктора Суитона.

Леннон пока не стала говорить о ребёнке, поскольку чувствовала, что для этого ещё не пришло время. Они говорили о неоспоримом чувстве любви, которое пронизывало всё вокруг, когда у них открылись глаза, чтобы увидеть это, и это казалось ингредиентом, за неимением лучшего слова, из которого состоит вся вселенная. Это звучало очень по-хипповски. Её матери бы точно понравилось. Но, как бы там ни было, она испытала это на себе и знала, что это правда. А может быть, это было частью их натуры, и к этому можно было получить доступ с помощью наркотиков. Это было трудно объяснить, и она была благодарна за то, что сама прошла через это, чтобы иметь возможность понять. Потому что, в противном случае, не было бы другого способа понять, каково это. Словами было не описать, хотя она понимала, о чём он говорит. И теперь она ещё больше понимала «белую голубку» и то ужасное чувство вины, стыда и боли, с которым Эмброуз прожил первые двадцать один год своей жизни. И ещё она поняла, что, хотя он солгал о том, что родился и вырос в Сан-Франциско, он вроде бы и сказал правду. Или, возможно, лучше сказать, что он «переродился» там. Возродился и обновился.

Они делили друг с другом свои тела и души до глубокой ночи и, наконец, погрузились в мирный сон. Когда они проснулись, лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь жалюзи в её спальне. Леннон была рада, что ей удалось выспаться, и могла бы пролежать в постели весь день, лениво нежась и наслаждаясь вновь обретённой связью с Эмброузом. Но теперь у них была очень чёткая миссия, которую они выполняли вместе.

ГЛАВА 40