В постели она стала действовать почти механически — знала, когда притвориться нетерпеливой, когда выгнуться, когда стон сорвать с губ партнёра. Всё происходило по сценарию, который она же и написала. Ни одного «вау», ни одного вздоха, от которого дрогнули бы пальцы. Даже оргазмы стали похожи — правильные, выверенные, но без огня.

Первый был итальянец. Молодой, гибкий, красивый настолько, что его хотелось не трогать, а рассматривать — как экспонат, которому не место в жизни. Они встретились на благотворительном вечере в Милане, и через три дня он прилетел к ней в Париж. В номере отеля пахло вином и кожей. Он был искусен — двигался мягко, ловко, как танцор, чьи руки знают ритм тела. Ева позволила ему всё — поцелуи вдоль шеи, пальцы под халатом, тихое шипение удовольствия. Он кончил быстро, горячо, с благодарным вздохом. Она — позже, из вежливости. После — тишина, будто кто-то выключил музыку. Он улыбался, гладил её плечо, а она уже думала, что ему нечего предложить, кроме красоты.

Второй — банкир. Возраст — сорок, опытный, уверенный, пахнущий деньгами и сигарами. С ним всё было размеренно: ужин, комплименты, медленный секс в её спальне. Он любил контролировать — говорил, что женщины с деньгами становятся мягче, когда им приказывают. Она позволила ему думать, что он главный. Он водил по ней ладонями, будто читал с её кожи отчёт. Довёл до оргазма, гордясь собой, как после сделки. Она стонала ровно настолько, чтобы его не обидеть. Когда всё закончилось, он уснул рядом, а Ева пошла в душ, смывая запах власти.

Третий — женатый политик, старше остальных, с глазами, в которых усталость мешалась с похотью. Они встретились в номере на Елисейских полях. Он был грубее, чем позволял себе кто-либо, и, возможно, поэтому чуть интереснее. Срывал с неё платье, говорил тихо, но жестко. Её тело реагировало, но без настоящего отклика. Он был сосредоточен на себе, на своём удовольствии, на доказательстве силы. Когда он кончил, она посмотрела на него — и вдруг поняла, что ей хочется уйти. Не из гордости, а от скуки.

Она встала, не говоря ни слова, оделась прямо при нём, застегивая пуговицы медленно, будто под музыку, которую слышала только она.

— Куда ты? — спросил он, не открывая глаз.

— Домой, — ответила просто.

В лифте отеля она посмотрела на своё отражение — безупречное, спокойное, холодное. И подумала: «Я могу довести любого до предела. Но кто доведёт меня?»

Ответа не было. Только тихий звук каблуков и ощущение, что с каждым любовником она теряет не интерес, а способность чувствовать.

* * * * *

Вечера стали длиннее, тише. Париж уже не сверкал, а мерцал лениво — как старое вино в бокале. Ева сидела у окна, укутавшись в тонкий кашемировый плед, и наблюдала, как по мокрым улицам скользят огни машин. В её руке — бокал «Шато Марго» двадцатилетней выдержки, на губах — след помады цвета вина. Она не спешила пить. Просто держала, чувствуя, как жидкость постепенно согревается от её пальцев.

Последние недели её жизнь напоминала спектакль без зрителей. Всё было красиво, но без смысла. Завтраки, звонки, встречи, постели. Каждый день как постановка, где она — единственная актриса и режиссёр одновременно. Даже удовольствие стало частью сценографии: свет, тело, стон — всё просчитано.

Иногда она думала о клубе. О словах Габриэля. «Там оргазм — форма молитвы». Что он имел в виду? Секта? Фетиш? Опасная игра для богатых? Или что-то другое? Она пыталась представить, кто туда входит: бизнесмены, актрисы, извращённые коллекционеры удовольствий? Или такие, как она — те, кто разучился чувствовать?

Несколько раз она набирала номер Габриэля. Пальцы нажимали цифры автоматически, но перед последней кнопкой она останавливалась. Потом стирала, будто боялась не звонка, а того, что за ним последует.

Внутри росло странное раздражение — на мужчин, на себя, на собственное равнодушие. Она могла управлять временем, людьми, телами, но не могла заставить себя желать.

«Я могу контролировать всё, кроме желания», — подумала она, глядя на своё отражение в окне. Оно смотрело на неё в ответ — холодно, спокойно, безучастно.

Снаружи всё было идеально. Внутри — только тишина, похожая на ожидание.

Она знала: если тишина длится слишком долго, значит, скоро что-то изменится.

* * * * *

Было далеко за полночь. Париж спал, накрывшись влажной тишиной, а в окне Евы отражались только огни с набережной и её собственное лицо — бледное, спокойное, но с тем напряжением, что возникает перед прыжком. Телефон лежал рядом, как вызов. Она снова взяла его в руки, провела пальцем по экрану, открыла контакты. Имя — Габриэль Моро. Несколько секунд она просто смотрела на него. Потом нажала “вызов”.

Он ответил почти сразу, как будто ждал.

— Ева? — голос звучал сонно, но без раздражения. — Или я сплю и мне снится твой голос?

— Не спишь, — ответила она тихо.

— Ты же никогда не звонишь после полуночи, если только не случилось что-то серьёзное.

Пауза. Она слышала его дыхание, спокойное, ровное.

— Я решила, — сказала она.

— Что именно?

— Хочу в этот клуб.

Габриэль хмыкнул.

— Так просто? Без вопросов, без страхов, без оговорок?