Именно тогда, в одну из бессонных ночей, в полумраке спальни с бокалом вина в руке, в ней впервые появилась мысль — не о новом любовнике, не о приключении, а о другом опыте. О том, где границы не ставит она. Где кто-то другой скажет, когда можно дышать, а когда — нет. Не удовольствие, а смысл. Не игра, а откровение.

Ева Лоран не знала ещё, что эта мысль — первая трещина в её идеальном зеркале.

* * * * *

Ресторан на Сене был погружён в мягкий полумрак — золото света отражалось в бокалах, а за огромными окнами медленно скользили огни вечернего Парижа. Ева вошла, не оглядываясь. В зале её уже ждал Габриэль Моро — высокий, ухоженный, в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Он пах древесным парфюмом, тёплым и узнаваемым — Le Labo Santal 33. У него был тот редкий тип уверенности, который не требует слов: достаточно взгляда и лёгкой улыбки.

Между ними никогда не было неловкости. Их связывала дружба, скреплённая редким доверием и несколькими ночами, о которых они никогда не говорили. Ни сожаления, ни страсти — просто тела, которым тогда было скучно. Она однажды призналась себе, что его член был слишком велик для неё: в неё он входил медленно, почти мучительно, а в рот — не помещался вовсе. Это не мешало им остаться друзьями. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы продолжать играть.

Габриэль поднялся, когда увидел её, и, как всегда, чуть театрально поцеловал руку — коротко, но с тем знакомым оттенком насмешки.

— Ты выглядишь так, будто уже насытилась миром, — сказал он, отодвигая стул.

— Я просто устала быть собой, — ответила она, беря бокал шампанского.

— Ma reine sans royaume, — произнёс он, глядя на неё поверх бокала. — Моя королева без королевства.

— Твоя королева давно потеряла подданных, — усмехнулась Ева.

— Подданные не нужны тем, кто правит без борьбы.

Они засмеялись. Смех был лёгкий, дружеский. Он слишком хорошо её понимал, а она слишком хорошо его.

— Ты всё ещё с теми моделями? — спросила она с ленивым интересом, подцепляя вилкой кусочек тунца.

— Иногда, — усмехнулся он. — Но всё это больше похоже на репетицию, чем на жизнь.

— Репетицию чего?

— Потери контроля.

— А, — она сделала глоток вина, — ты про это любишь философствовать.

Он наклонился ближе:

— А ты? Всё ещё коллекционируешь мужчин, как письма?

— Нет. Письма хотя бы не врут.

Он засмеялся, тихо, с удовольствием.

— Вот за это я тебя и люблю — ты умеешь ударить словом мягче, чем кто-то пощёчиной.

Они говорили долго — про искусство, про галереи, про то, что всё стало слишком стерильно. Потом разговор сам собой перешёл на личное.

— Я устала, — сказала Ева, глядя в окно. — Всё одно и то же. Тела, позы, вино, оргазмы… Всё будто заранее срежиссировано.

— Тебе скучно.

— Скука — слишком мягкое слово. Я... пустая.

Он молча крутил бокал в пальцах, потом спросил:

— А ты когда-нибудь хотела чего-то такого, чего не могла себе позволить?

— Нет, — она усмехнулась. — Я могу себе позволить всё. Именно поэтому и скучно.

— Тогда тебе не хватает не вещей. Тебе не хватает запретов.

Она прищурилась.

— Запретов?

— Да. Того, что нельзя купить. Того, что заставляет сердце биться не от удовольствия, а от страха.

Они замолчали. Несколько секунд звучала только музыка — медленный саксофон, будто дышащий в унисон с их паузами.

— Если ты про наркотики — нет, — тихо сказала она.

— Не про них, — улыбнулся Габриэль. — Про секс. Про эксперименты.

Она подняла глаза.

— Ты о чём-то конкретном?

— Есть одно место, — начал он, — закрытый клуб. Только для избранных, коллекционеров, политиков, людей, у которых уже всё было. Там воплощаются самые развратные желания. Без масок. Без табу.

— Развратные? — она чуть приподняла бровь. — А ты там был?

— Несколько раз, — он говорил спокойно, но в голосе звучало что-то тяжёлое. — Там ты можешь быть кем угодно. Или ничем.

Она не удержалась от улыбки:

— Звучит как очередной фетиш для уставших от денег.

— Возможно, — признал он. — Но только там я видел людей настоящими. Без роли. Без страха.

Она подалась вперёд:

— И что, ты там... с кем-то спал?

— Спал, — просто ответил он. — С женщиной, которую даже не видел в лицо. В полной темноте. Мы не говорили ни слова. Только звук дыхания и движение. Это было не похоже ни на один секс в моей жизни.

— И ты называешь это очищением?

— Скорее, избавлением от себя.

Она смотрела на него молча. В его голосе не было хвастовства, не было даже желания произвести впечатление. Только искренность — редкая, опасная.

— И сколько стоит попасть туда, в твой маленький рай для грешников? — спросила она, хмыкнув.

— Пять миллионов долларов в год, — ответил он спокойно. — И даже за эти деньги туда пускают не всех.

— Серьёзно?