– Сифозная, что ли? Или насмерть болезная? – подозрительно прищурился Пи-Джей, и ручка замерла над бумагой, но Пейдж отрицательно мотнула головой на такие гнусные предположения. – Ладно, смотри мне: вернут с жалобой, сама будешь объясняться. Так, национальность… еврейка, ага?

– Только по матери, – пробормотал Гейл, по-прежнему слепо буравя взглядом столешницу и собственный кулак.

Конечно, ему было тошно от всего происходящего. Но иного способа достать из воздуха деньги на лечение его годовалой дочки попросту не найти, никакие ростовщики давно с ними не связывались. У Пейдж сдавило грудь при одной мысли о малышке Сью, жизнь которой висела на волоске только из-за того, что у ее родителей не было достаточной суммы на врачей и лекарства.

Естественно, Гейл сначала собирался продать себя самого, но это фатальная глупость: его работа на консервной фабрике хоть как-то тянула семью, а зарплаты жалкой машинистки в местной газетенке на это бы ни за что не хватило. Выбор очевиден, ведь без матери, Дженны, крошке Сью тоже пока было не обойтись.

Что такое год жизни, если за него можно купить здоровье ребенка? Вот именно: мелочь. Жаль, что не удалось найти покупателя через знакомых и пришлось идти на рынок. Тут от посягательств спастись сложнее.

Пи-Джей закончил заполнять контракт и не без пренебрежения протянул бумагу Гейлу:

– Ну смотри, парень: я предлагал больше. Или увеличивай срок, или убирай ограничения. Ее, мож, и возьмут куда-нибудь сиделкой или драить в больнице ночные горшки… а могла бы принести тебе неплохие деньги! Девка-то ничего, хоть и лопоухая да конопатая шибко…

– Двадцати тысяч нам вполне достаточно, – сухо отозвался Гейл, внимательно вчитываясь в бумагу. Но спустя пару секунд тяжело вздохнул и отдал документ самой Пейдж. – Это твоя жизнь. И я все еще считаю это ужасной ошибкой. Мы найдем выход…

– Заткнись, – с вымученной улыбкой бросила она и принялась изучать контракт. – Мы обсудили все тысячу раз. Это только на год. Ну, значит, буду мыть ночные горшки, подумаешь.

– Работать сутками, делать любую мерзость, какую только прикажет хозяин, за еду и крышу над головой, – добавил Гейл, озвучивая обязательные условия любого рабства, основное из которых – полное повиновение чужой воле. – Ты заслуживаешь лучшего.

– Сью заслуживает жить. Думай только об этом.

Больше не отвлекаясь на угрызения совести брата, Пейдж вчиталась в стандартные строки формуляра. В целом выглядело все прилично: четко вписан запрет на умерщвление, телесные наказания любого рода и на использование в сексуальных или репродуктивных целях. Конечно, непослушание для всех рабов каралось ссылкой в угольные шахты, но такого допускать никто не собирался. Самое худшее ей не грозило, а что ее возьмут на максимально грязную работенку, для которой не нашлось наемника, – это и без того ясно. Ради племянницы Пейдж была готова возиться с чем угодно, стать сиделкой у какой-нибудь вонючей бабки или драить общественные сортиры. Лишь бы не пристроили ухаживать за чахоточными…

Всего год. Это не так много. Срок в контракте стоял, ее фамилия и девятнадцатилетний возраст вписаны верно – чего еще тянуть? Взяв ручку, Пейдж быстро подмахнула документ и вернула его в цепкие лапки Пи-Джея. Тот бережно свернул контракт в трубочку и кивнул своему новому товару на лавку позади стола с пятью не очень привлекательного вида бродяжками, замотанными в тряпье:

– Садись. И мину попроще сделай: мне еще надо кому-нибудь тебя втюхать.

– Сначала деньги, – сверкнула огоньками мятно-зеленых глаз Пейдж, зябко кутаясь в тесное пальто.

Гнилой Пи фыркнул, но достал из ящика стола стянутые резинками пачки купюр и кинул их Гейлу:

– Двадцать тысяч, как и договаривались. А без всех этих глупых условий было бы пятьдесят. За бессрочный – восемьдесят.

– Нам достаточно и этого.

Гейл быстро спрятал деньги за пазуху изрядно потрепанного шерстяного пиджака. Его непослушные вихры, точь-в-точь такие же, как у сестры, казалось, грустно повисли, делая скорбным обычно веселое лицо.

– Иди, – строго велела ему Пейдж, как только брат поднялся со стула. – Не теряй времени. Сью нужен врач, и как можно скорее.

– Спасибо, – прошептал Гейл, резко прижав ее к себе и стиснув в объятиях. – Веснушка, я никогда не забуду, что ты для меня сделала. Мы будем ждать тебя дома. Береги себя.

– И ты тоже, – коротко выдохнула она и спешно отстранилась.

Детское прозвище резануло изнутри и забило горло чем-то напоминающим тягучую смолу, саднящую горечью. Гейл окинул ее прощальным взглядом побитого щенка и наконец-то ушел, растворившись в толпе покупателей и других бедолаг, рвущихся продать себя за кусок хлеба и кров. Многим тут не надо было и платить: отчаявшиеся люди соглашались стать собственностью хозяев уже за такую малость, как шанс выжить.